Павел I

Александр Сеплярский

 

ПАВЕЛ

 

 

Действующие лица:

ИВАН — Иван VI Антонович.

ПЕТР - Петр III.

ЕКАТЕРИНА - Екатерина II.

ПАВЕЛ — сначала великий князь Павел Петрович, потом Павел I.

АЛЕКСАНДР — сначала великий князь Александр Павлович, потом Александр I

Н.И. ПАНИН — Никита Иванович Панин.

П. И. ПАНИН — Петр Иванович Панин, его брат.

Н.П. ПАНИН — Никита Петрович Панин, сын Петра Ивановича.

ПАЛЕН.

ОРЛОВ — Алексей Григорьевич Орлов.

БЕННИГСЕН

ЗУБОВ - Платон Александрович Зубов.

КУТАТIСОВ.

АРАКЧЕЕВ.

РАЗУМОВСКИЙ - Алексей Кириллович Разумовский.

МАРИЯ - Мария Федоровна, жена Павла.

ЮРЬЕВА.

ВЛАСЬЕВ.

ЧЕКИ Н.

МАЛЬЧИК.

СТРАЖНИКИ, МУЖИКИ, ОФИЦЕРЫ, ПОПЫ , ЛАКЕИ, ПРИДВОРНЫЕ. СОЛДАТЫ, СКОМОРОХИ, ЖУКОВЫ, АРЕСТАН'ГЫ, ПАРНИ. КУНЕЦ. ДЕТИНА. ЧИНОВНИК. ЮРОДИВЫЙ, ПОРОШИН, ЧЕРНЫШЕВ, СТРОГАНОВ, ПЛАТОН. РЕБЕ-НОК, АРХАРОВ. НАЩОКИН, ПОДРУЧНЫЕ ОРЛОВА. КРЕСТЬЯНИН, ГРИШКА. СЕЛЕХОВ, ОЛОВЕННИКОВ, НАРОД.

 

Действие происходит в России с 1762 во 1801 год.

 

 

 

 

 

 

 

С ц е н а 1

Огромный пустой зал Высокие окна в сад. За окнами светло, и этот свет падает на небольшое пространство сцены подле окон, на весь его не хватает, а другого света нет. По залу идет мальчик в холщовых штанах и рубахе навыпуск почти до колен. В руках у него клетка с птицей. Мальчик подходит к среднему окну, толкает его левой рукой, окно распахивается в сад, правой рукой ставит клетку на подоконник, опирается на него локтями и смотрит на птицу. Женские голоса за окном: молодой и старый.

 

МОЛОДОЙ. Няня, няня, смотри, вон он!

СТАРЫЙ. Кто?

МОЛОДОЙ. Мальчик! Вон. В окне.

СТАРЫЙ. Где?

МОЛОДОЙ. Да вон же, вон, ну неужели не видишь?

СТАРЫЙ. Нет.

МОЛОДОЙ. Какая ты глупая, няня, ей-богу!

СТАРЫЙ. Стара я стала. Раньше бывало...

МОЛОДОЙ. Да вон же, вон, нет, ты посмотри, где окно раскрыто. Странный какой-то...

СТАРЫЙ. Сирота...

МОЛОДОЙ. А правда, что он ничего не слышит?

СТАРЫЙ. Правда.

МОЛОДОЙ. Даже если громко-громко крикнуть?

СТАРЫЙ. Хоть в пушку пали.

МОЛОДОЙ (кричит). Эй! Сирота! (Смеется.)

СТАРЫЙ. Тише ты, проказница...

МОЛОДОЙ (кричит). Эй! Ты меня слышишь?!..

СТАРЫЙ. Грех, нехорошо это, барышня. Он сирота-сиротинушка, не знает ни отца ни матери. Как убили отца его родного, как отняли от матери-кормилицы, так он, сказывают, от горя и оглох, и онемел. И все, кровинушка, со своей птичкой ходит. И никто-то его не приласкает, не пожалеет. И никто-то его не любит.

МОЛОДОЙ. Никто?

СТАРЫЙ. Совсем никто, барышня.

МОЛОДОЙ. Что, как меня?

СТАРЫЙ. Вас-то? Грех, барышня, вы в любви что сыр в масле, и все-то вас любят: и маменька, и па­пенька, и все протчие. А он мальчик маленький, цветик сирый, ему любви надобно что солнца.

МОЛОДОЙ. Ладно, не сердись... (Кричит, но не озорно.) Эй! Мальчик!

СТАРЫЙ. Грех, барышня...

МОЛОДОЙ (кричит). Ты меня слышишь?!

СТАРЫЙ. Пошли, ей-богу, пошли...

МОЛОДОЙ (кричит). Я люблю тебя!

СТАРЫЙ. Не гневите бога, барышня, не обижайте сироту.

МОЛОДОЙ (кричит). Я люблю тебя! (Смеется от радости.) Слышишь? Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!!! (Смеется, удаляется.)

 

Мальчик гладит рукой клетку. За окном свет постепенно гаснет, в зале становится темно. Силуэт мальчика на фоне темнеющего окна. Зычный мужской крик за окном: «Виват императрица Екатерина Алексеевна, наша самодержица!» Громкий, стройный хор в ответ: «Виват!» Снова крик: «Государыне нашей, спасительнице отечества, императрице-матушке Екатерине Алексеевне - ура!» И в ответ: «Ура!». Темнота за окном становится сиреневой. Мальчик выпрямляется и смотрит на салют. «Ура!» За окном желтеет. «Ура!» - синеет. «Ура!» Гремит салют, и все небо заливается кроваво-красным. Мальчик закрывает рукой глаза. Вспышка красного салюта гаснет. Становится совершенно темно.

Слабо освещена правая половина сцены. Это темница. На полу возле стены сидит на цепи грязное, заросшее, одетое в нательное белье существо. Тяжелая дверь со скрипом открывается. Входят двое тюремщиков: Ч е к и н и Власьев.

 

ЧЕКИН. Здорово, Иванушка...

 

Иван отворачивается

 

ВЛАСЬЕВ. Амператору Иван Антонычу наше...

ЧЕКИН (подходит, трясет Ивана за плечо). Иванушка... Проснись...

 

Иван бьет его наотмашь кулаком в лицо.

 

ВЛАСЬЕВ. Шалишь, хозяин.

ЧЕКИН (утирается). Ты этого... того... Не забиячь, барин. А то знаешь, того, здесь нельзя - гроб, дверью хлоп...

ВЛАСЬЕВ (Чекину). Ладно, не лай. (Ивану.) Величество, а к вам сегодня гости.

 

Иван не смотрит на него.

 

Аль не интересно? А у нас ведь новость: государь-то наш Петр Федорович отказаться изволил от престола, и, говорят, сильно болен, так что за жизнь даже опасаться можно.

ИВАН. Врешь...

ВЛАСЬЕВ. Никак нет. Правда. Так что теперь у нас новая государыня-императрица Екатерина Алексеевна.

ИВАН. Жена его?

ВЛАСЬЕВ. Да видать уж, вдова. Больно сильно государь занемог. Вылечить ну никак нельзя. Уж и государыня надежду потеряла.

ИВАН. Она кто, немка?

ВЛАСЬЕВ. А нам, татарам, один хрен. Вот и вы были бы, так ведь тоже не чисто русский.

ИВАН. Я царю Ивану правнук. Я русский царь, дурак!

ВЛАСЬЕВ. А сыночек ее» государь цесаревич Павел Петрович, - Петра Великого правнук. Так что...

ИВАН. Молчи, холоп, он младенец. А у нее прав никаких. Трон за мной будет. Веди меня к ней.

ВЛАСЬЕВ. Да это уж вроде и ни к чему. Она сама к вам изволит пожаловать.

ИВАН. Когда?

ВЛАСЬЕВ. Скоро. Но мой вам совет. Помните, как император Петр Федорович после вступления своего сюда приезжал?

ИВАН. Ну?

ВЛАСЬЕВ. И вы изволили дурачком прикинуться. Помните? Чтобы он вас не боялся.

ИВАН. Ну?! Ну же!

ВЛАСЬЕВ. Так ют мой вам совет: то же самое и сейчас сделайте.

ИВАН. Ах ты смерд вонючий, змеюка что удумал... Я идиотом прикинусь - и мне трона не видать? И меня в сумасшедший дом, в болваны?! Нет! Вот тебе, выкуси! Я ей все скажу. Все! Она немка. У нее прав никаких. Она мне трон отдаст. Отдаст! Она не может не отдать. Я ведь не сумасшедший. Я император Всероссийский! Я коронован! Я помазанник божий! Боже! Я ведь царь! Я царь, боже! Я снова царь! Благодарю тебя, господи! (Головой об пол.) Благодарю тебя, благодарю, благодарю... (Целует пол.)

ВЛАСЬЕВ. Брось, ради тебя же стараюсь. Прики­нешься - выживешь.

ИВАН. Не-е-е-е-ет!!!

ВЛАСЬЕВ. Ну что ж. Дай-ка ты ему, Чекин, травки для живота, а за нуждой не пускай, пусть порты замарает, небось сговорчивее будет.

Чекин направляется к Ивану.

ИВАН. Уйди. Уйди, смерд. Царем стану, голову с плеч. Уйди...

ЧЕКИН (Власьеву). А вдруг, того? А?

ВЛАСЬЕВ. Не станет. И руки завяжи, чтоб порты снять не мог. Да и ноги не мешает. То-то вид будет. Обхохочешься.

Чекин берет веревку, осторожно подходит к Ивану, тот издает что-то похожее на рык. Чекин боится.

Быстрей давай, некогда тут...

 

Чекин бросает петлю. Иван рычит. Мимо.

 

Тьфу!

 

Чекин снова бросает, промахивается.

Эх, пустой ты, Чекин, человек. Никакой в тебе основательности. Давай. (Берет веревку, бросает, она захлестывает Ивана, Власьев дергает, Иван - с ног.) Хватай!

ЧЕКИН (бросается к Ивану, тог кусает его за руку). А-а-а-а-а!.. У, харя царская! (Замахивается, но не бьет.) Жаль мне тебя, а то бы...

(Утирается.) Ладно, потом, когда сочтемся, сосчитаемся то есть. Ну, ежели царем не станешь, тогда смотри... (Вяжет Ивана.)

ВЛАСЬЕВ. Скоро, что ль?

ЧЕКИН (завязывает ноги). Все...

ВЛАСЬЕВ. Ну что, Иванушка, прикинешься али

начинать?

 

Иван отворачивается.

 

На, Чекин, заливай. (Дает пузырек.)

ЧЕКИН. Однако, он того... Кусается.

ВЛАСЬЕВ (дает ему нож). На вот. Рот разожми.

 

Чекин подходит к Ивану, поворачивает его за волосы к себе, вставляет нож в рот, тот мычит, разжимает челюсти и вливает содержимое пузырька.

 

Нож не вынимай, а то выплюнет.

 

Иван давится, но глотает.

 

Теперь все, отпускай.

 

Чекин отпускает, Иван плюется.

 

Пошли. Амператор, до скорого...

 

Выходят, Иван плюется, пытается вырвать, но ничего не получается, он переворачивается к стене и рыдает.

 

Затемнение.

 

Сцена 3

 

Высвечивается левая сторона сцены. Стол, на нем остатки еды, пустые бутылки. За столом, уронив на него голову, спит Алексей Орлов. Входит первый подруч­ный Орлова.

 

ПЕРВЫЙ. Алексей Григорьич. (Громче.) Алексей Григорьич. (Подходит, трогает за плечо.) Алексей Григорьич. пора...

ОРЛОВ. Что? Где я? (Он еще пьян.)

ПЕРВЫЙ. В Ропше.

ОРЛОВ. О-о-о-о... (Икает.) Чего-то как-то мне

не то...

ПЕРВЫЙ. Изволили всю-ночь праздновать.

ОРЛОВ. Снится черт-те что. Какой-то палач меня топором бреет... (Икает.) Тьфу!

ПЕРВЫЙ. Не хотите ли квасу?

ОРЛОВ. К свиньям твой квас. Водки давай!

ПЕРВЫЙ. Так нет же...

ОРЛОВ. Что?!

ПЕРВЫЙ. Всю выпить изволили... Алексей Гри­горьич...

ОРЛОВ (хватает его за грудки). Слушай, ты, шель­ма двуногая, ежели ты мне сейчас водки не подашь...

ПЕРВЫЙ. Сей момент, Алексей Григорьич, сей момент...

ОРЛОВ. У-у... (Швыряет его к стене.) То-то же... А этот где? Не убег?

 

ПЕРВЫЙ. Никак нет. Спит. Прикажете будить? ОРЛОВ. Буди. И пшел вон за водкой. О-о-ой! Жен­щины тут порядочные поблизости есть?

ПЕРВЫЙ. Никак нет. Порядочных нет.

ОРЛОВ. Вот она - Россия! Ни одной порядочной ба­бы вокруг. Скука! Ладно, тогда давай таши сюда музыку.

ПЕРВЫЙ. Виноват, Алексей Григорьич, какую му­зыку?

ОРЛОВ. Оркестрантов, понял?

ПЕРВЫЙ. Алексей Григорьич, помилуйте, да где же я их возьму?

ОРЛОВ. Не знаю. Давай сюда этого. Петрушку. И пшел вон. Быстро.

 

Первый уходит, в дверях появляется второй подручный Орлова.

 

А... Это ты... Давай.

 

Второй молча исчезает, появляется вновь, вводит сильно помятого Петра III, сам остается у дверей.

 

ПЕТР. Здравствуйте, Алексей Григорьевич.

ОРЛОВ. Ну, здравствуй. Садись. (Пододвигает ему стул ногой.) Садись.

 

Петр садится.

 

Ну что мне с тобой делать, а?

ПЕТР. Не знаю, Алексей Григорьевич.

ОРЛОВ. То-то же. Сам-то ты человек вроде невредный, но, сам понимаешь, поперек истории в горле стал. Понимаешь?

ПЕТР. Понимаю.

ОРЛОВ. И черт тебя дернул царем родиться. Ну был бы ты простой мужик, пересидел бы себе тихо всю жизнь в стоге сена. А теперь что? Теперь ничего, мил человек, я для тебя сделать не могу. (Кладет ему руку на плечо.) Так что будем, Петруша, тебя кончать.

ПЕТР. Алексей Григорьевич. Не погубите. Ради Христа.

ОРЛОВ. Я бы и рад, Петруша, да не могу. Исто­рия - это, это такое дело, брат, жестокое... Как телега. Переедет, и все. И хрен ее чем разжалобишь. Вот помню, в Париже было у меня две бабы. Одна такая молоденькая, худенькая, безгрудая, ни слова по-русски, ни бельмеса, да и по-французски ни писать, ни читать. Но это ей, брат, и не надобно, это ей даже лишнее. А другая была старушка, этакий розан в чепце... Она была такая большая, такая белая, такая образованная, начитанная и, понимаешь, женщина. Первая - нет, первая подросток, мальчик, но в этом, брат, тоже своя прелесть, но другая... у-у-у-у-у!.. (Толкает Петра локтем в бок.) Ты-то меня понимаешь. А? (Рассмеялся.)

ПЕТР (робко улыбается). Да... (Пытается сме­яться.)

ОРЛОВ. Вот видишь* Ну, я тебе скажу, и любил же я обеих...

 

ПЕРВЫЙ (входит с бутылками). Алексей Григорьич, я принес.

ОРЛОВ. Давай. Ставь. (Берег одну бутылку, нали­вает два бокала.) Пей, Петруша, оно с вином и умирать веселей.

ПЕТР. Да я...

ОРЛОВ. Пей, не прикидывайся. Ты у нас известный пьяница. Ну, будь. (Ударяет своим бокалом о бокал Петра, пьет.)

Петр пригубил.

У-у! Хорошо!

ПЕРВЫЙ. Алексей Григорьич, а оркестр? Я привел.

ОРЛОВ. Пшел вон, дурак.

 

Первый отходит ко второму.

 

(Берет огромный кусок мяса, ест.) Не изящно у нас, Петруша, как-то, вот что. И черт тебя дернул в Россию податься. Ты ведь и в Швеции мог королем стать. А, Петруша?

ПЕТР. Мог.

ОРЛОВ. Вот и ехал бы себе в Швецию. (Наливает себе, доливает Петру, чокается, пьет.) У нас не умеют ценить прекрасного. (Икает.) Петруша, зачем ты сюда приехал, дурачок?

ПЕТР. Не знаю. Так получилось.

ОРЛОВ. Ну вот, не знаю. А теперь ют и я не знаю, чем тебе помочь. Колесница истории, брат. Вот в Швеции, это приехал, изволь, располагай! Там бы я за тебя горой! А здесь, брат, извини, здесь тебе крышка.

ПЕТР. Алексей Григорьевич, позвольте мне ее императорскому величеству написать.

ОРЛОВ. А чего зря писать-то. Это все, брат, одна химера.

ПЕТР. Прошу вас...

ОРЛОВ. Ну не мучь ты меня. Мы тебя сейчас бы­стро кончим, и все. И без боли. Спасибо еще скажешь.

ПЕТР. Умоляю, Алексей Григорьевич, может, она сжалится...

ОРЛОВ. Да пойми ты, мне не жаль. Но чего зря время-то терять?

ПЕТР. Богом заклинаю. Не погубите. (Плачет.)

ОРЛОВ. Нехорошо. Стыдно, брат. Ты же мужчина.

ПЕТР (валится на колени, целует сапоги Орлова). Умоляю, умоляю вас... Вы герой... Вы должны быть великодушны...

ОРЛОВ. Ну ты уж, брат, того... Польстил... Лад­но, давай, может, и вправду сжалится. (Тише, толкая Петра локтем.) Она вообще-то у тебя того, мужчин жалеет. (Расхохотался.) А? (Снова расхохотался.) Огонь баба! (Хохочет.)

ПЕТР. Так можно?

ОРЛОВ. А чего ж, пиши. Чего ж не написать? (Второму.) Эй, проводи.

ПЕТР. Алексей Григорьевич, по гроб жизни, бог вам воздаст, не знаю, как и благодарить.

ОРЛОВ. Иди-иди. Пиши.

 

Петр встает, уходит, за ним от дверей уходит Второй

 

(Первому.) Иди сюда. (Кивает на стул, где сидел Петр.) Садись.

 

Первый садится.

 

(Наливает себе и ему, чокается.) Пей.

 

Пьют.

 

(Кладет ему ту же руку на то же плечо, что и Петру.)

Вот ведь» брат, какая несправедливость, единственная в России порядочная женщина - и та императрица.

 

Затемнение.

 

 

Сцена 4

Освещается середина сцены. Екатери­нам и Никита Иванович Па­нин. В руках у Екатерины письмо.

ЕКАТЕРИНА (читает). ’’Урод наш очень занемог, и как бы сегодня не умер”.

Н.И. ПАНИН. Это конец, ваше величество. ЕКАТЕРИНА. Неужели?

Н.И. ПАНИН. Да, ваше величество. Как ни при­скорбно.

ЕКАТЕРИНА. Я не вынесу этого. Он был неверный супруг и дурной государь, но мое сердце скорбит о нем.

Н.И. ПАНИН. Примите мои самые искренние соболез­нования, ваше величество. Одно утешение, что он теперь у бога и ему лучше, чем на нашей грешной земле.

ЕКАТЕРИНА. Все это так тяжело для меня. И еще это... Как сообщить народу.

ЕКАТЕРИНА. Ах, милый Никита Иванович, я так беспокоюсь; покойный ведь не был праведником.

Н.И. ПАНИН. Однако он был царственной особой, так что он наверняка в раю.

ЕКАТЕРИНА. Вы думаете?

Н.И. ПАНИН. Я уверен, ваше величество. Царь - избранник божий.

Н.И. ПАНИН. Это несложно, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Я знаю, все станут обвинять меня.

Н.И. ПАНИН. Непременно.

ЕКАТЕРИНА. Так что же делать? Ах, как это несправедливо!

Н.И. ПАНИН. Ваше величество, позвольте дать вам совет: никогда не заискивайте перед толпой, и тогда она станет заискивать перед вами. Бывший император, к вашему величайшему сожалению, скончался от припадка геморроидальной колики. Вот и все. Правый не доказывает свою правоту. Он силен тем, что прав. Изворачиваться оставьте лжецам.

ЕКАТЕРИНА. Вы правы. Видит бог, совесть моя чи­ста. А они, они пусть думают что хотят.

Н.И. ПАНИН. Они всегда что-нибудь думают, ваше величество. Не стоит обращать внимания.

ЕКАТЕРИНА. А что мой сын?

Н.И. ПАНИН. Вы хотели бы видеть его, ваше величество?

ЕКАТЕРИНА. Да. Но после. Как вы думаете, ему будет тяжело?

Н.И. ПАНИН. Его высочество впечатлительный мальчик.

ЕКАТЕРИНА. Никита Иванович, скажу вам откровен­но, мне всегда было тяжело с ним. Вы, как его воспитатель, как друг наконец, как вы считаете: он меня любит?

Н.И. ПАНИН. Он не может не любить своей госу­дарыни, ваше величество, тем более что вы гарантировали его права на престол по достижении им со­вершеннолетия.

ЕКАТЕРИНА. Да, это все так. Но это еще не скоро, а сейчас, теперь он меня любит?

Н.И. ПАНИН. Ваше величество, вы же знаете, я не очень силен в делах любовных, но мне кажется, что он вас любит. Как может.

ЕКАТЕРИНА. Вы радуете меня. Я сама не знаю от­чего, но я его боюсь.

Н.И. ПАНИН. Что вы, ваше величество, он еще такой маленький.

ВЛАСЬЕВ (появляется). Ваше императорское вели­чество, все готово.

ЕКАТЕРИНА. Хорошо. Я иду.

Н.И. ПАНИН. Ваше величество, я провожу вас.

ЕКАТЕРИНА. Нет, останьтесь. Я сама. (Проходит с Власьевым на правую половину сцены.)

Н. И. Панин пропадает в темноте. (Власьеву.) Оставьте меня.

ВЛАСЬЕВ. Но, ваше величество, осмелюсь доложить, арестант не в себе, бывает буен...

ЕКАТЕРИНА. Он на цепи?

ВЛАСЬЕВ. Да. Так точно. Однако...

ЕКАТЕРИНА. Оставайтесь у двери, но не подслу­шивайте. Войдете, если я крикну. (Толкает тяжелую дверь и проходит к Ивану.)

 

Иван, грязный, вонючий, лежит в коричневой жиже на полу, когда она входит, он поворачивает к ней голову от стены.

 

ИВАН. Ты пришла?

ЕКАТЕРИНА. Здесь у вас ужасно пахнет.

ИВАН (приподнимается, стараясь не дотрагиваться внутри телом до штанов, от этого положение его тела комично: не то сидит, не то стоит; когда штаны все же липнут к телу, он отводит грязную ткань руками). Я ждал тебя...

ЕКАТЕРИНА. Как вы можете здесь жить?

ИВАН. Да, здесь не дворец, и холуи мои бывают назойливы, но жить можно. Вот одна из их услуг.

ЕКАТЕРИНА. Зачем это?

ИВАН. Твой муж был здесь. Я перед ним дурака валял. Чтоб выжить. Это было нетрудно. Он ведь и сам рассудком хворал.

ЕКАТЕРИНА. Так вот вы какой...

ИВАН. Я тебя спрашиваю, хворал?

ЕКАТЕРИНА. Почему на ты?

ИВАН. Я твой царь.

ЕКАТЕРИНА. Ах, вот как. Он был не более сумасшедший, чем вы. Просто нам с вами это выгодно говорить.

ИВАН. Я боялся его.

ЕКАТЕРИНА. Отчего же?

ИВАН. У него права были. Он внук Петра.

ЕКАТЕРИНА. А меня не боитесь?

ИВАН. Нет. Теперь и дураку ясно: царствовать могу только я.

ЕКАТЕРИНА. Или мой сын.

ИВАН. Он младенец.

ЕКАТЕРИНА. Не заключать же его за то в крепость. Как вас когда-то.

ИВАН. Этой доли я для него не желаю. Но царствовать должен я. Я коронован.

ЕКАТЕРИНА. Ну, за этим дело не станет.

ИВАН. Меня народ хочет.

ЕКАТЕРИНА. С чего вы взяли? Народ и сам не знает, чего хочет.

ИВАН. А я знаю. Самозванцы мое имя принимают, за ними тысячи идут.

ЕКАТЕРИНА. У черни нездоровый интерес к самозванцам. Явись к ним вы, вас бы никто и слушать не стал,

ИВАН Ты... Это все слова. Народ меня любит. Иванушку хотим!” - кричат? Кричат: ’’Хотим Иванушку!’’? Кричат?! Отвечай!

ЕКАТЕРИНА. Ну, ежели делать царями всех, кого любит народ, то пришлось бы, пожалуй, с вора Ваньки Каина начинать.

ИВАН. Уходишь?

ЕКАТЕРИНА. Да.

ИВАН. А я?

ЕКАТЕРИНА. О вас позаботятся.

ИВАН. Я ждал тебя.

ЕКАТЕРИНА. Я постараюсь оправдать ваши ожидания

ИВАН. Ты не отнимешь у меня престол?

ЕКАТЕРИНА. Это не в моей власти. Это сделали давно, и не я.

ИВАН. Ты не отнимешь у меня жизнь?

ЕКАТЕРИНА. А это вообще ни в чьей власти. Кроме божьей.

ИВАН. Сделай что-нибудь для меня. Ты же видишь, меня здесь мучат.

ЕКАТЕРИНА. Я постараюсь. Но я не всемогуща. Вы же сами сказали: у меня прав никаких.

ИВАН. Я буду любить тебя. Только сделай что-нибудь.

ЕКАТЕРИНА. Успокойтесь. Я же обещала. Я о вас подумаю.

ИВАН (тихо). Верни мне трон...

ЕКАТЕРИНА. Я возвращаю только тем, у кого взя­ла. Вам же следует обратиться к Елизавете Петровне.

ИВАН. Но она мертва... Или ты что, ты смеешься надо мной?.. Ты смеешься надо мной, мразь, кабат­чица, тварь немецкая!!!

ЕКАТЕРИНА. Стыдитесь...

ИВАН. Верни престол! Или я тебе голову с плеч!!!..

 

Екатерина, испугавшись того крика, выходит. Входят Власьев и Ч е к и н.

 

Ваш царь всю жизнь на цепи! И вам не страшно!!! Нет! (Рыдает.)

Затемнение.

 

ЕКАТЕРИНА (появляется в центре сцены с Н.И. Паниным). А он хорош собой. Такими обыкновенно пишут

 

Сцена 5

 

Зал во дворце. Маленький Павел бежит к Екатерине. Это тот же мальчик, что и в первой сцене, только одет как великий князь.

 

ПАВЕЛ (кричит). Мама! Мама! Мама! Мама! (Обнимает ее, зарывается в юбках.)

ЕКАТЕРИНА. Здравствуйте, ваше высочество.

ПАВЕЛ. Здравствуй, мама!

ЕКАТЕРИНА. Ваше высочество, почему вы говорите мне ”ты”?

ПАВЕЛ. Простите, мама, я больше не буду.

ЕКАТЕРИНА. И сколько раз вам повторять: не ма­ма, а ваше величество.

ПАВЕЛ. Простите, ваше величество. Я больше не буду.

ЕКАТЕРИНА. Вам следует быть сдержаннее, ваше высочество. Человеку, готовящему себя к трону, надо быть сильным. Когда мне было четырнадцать лет, я за­болела и двадцать семь дней была между жизнью и смертью; наконец нарыв в правом боку прорвался и я стала выздоравливать. Я тотчас заметила, что поведе­ние моей матери во время болезни произвело на всех русских очень дурное впечатление. Увидавши, что мне плохо, она хотела послать за лютеранским пастором. Я же просила позвать Симона Теодоровского. Он наставлял меня в греческой религии.

ПАВЕЛ. Как мой отец Платон?

ЕКАТЕРИНА. Да, ваше высочество, как ваш Платон Левшин. И все были очень довольны, и особенно это расположило ко мне вашу бабушку Елизавету Петровну, она часто плакала обо мне. Но вам я рассказываю это затем, чтобы вы знали, что, когда я увидала, как относятся к моей матери при дворе, где мне предстояло жить, я сказала себе: у тебя нет больше матери. И никогда уже не жалела о ней.

ПАВЕЛ. Ваше величество, почему вы всегда так рассказываете, будто батюшки никогда вовсе и не было? Ведь тогда он был?

ЕКАТЕРИНА. Тогда ваш отец и не подумал прийти ко мне, а пришел, понуждаемый императрицей, да и то минуты на две, и не выказал ничего, кроме холодного сожаления. А ведь я любила его. И за то ваш отец собирался жениться на другой, а нас с вами посадить в крепость. Или еще того хуже... Он не любил нас, Па­вел... Он не был вам хорошим отцом.

ПАВЕЛ. А вы?

ЕКАТЕРИНА. А я люблю только вас. И больше ни­кого.

ПАВЕЛ. Мама!

ЕКАТЕРИНА (отстраняясь). Но я редко виделась с вами, ваше высочество. Только в конце царствования вашей бабушки я получила разрешение видеть вас раз в неделю. Мне надо привыкнуть к вам.

ПАВЕЛ. Ваше величество, прошу вас, привыкайте скорей.

ЕКАТЕРИНА. Она хотела сделать из вас русского, а сделала сироту.

ПАВЕЛ. Вы жалеете меня, ваше величество?

ЕКАТЕРИНА. Да, ваше высочество, я вас очень жалею.

ПАВЕЛ. Мне легче жить, сознавая это, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Спасибо, ваше высочество. Вы стано­витесь учтивым молодым человеком. Мне отрадно видеть это.

Н.И. ПАНИН (входит). Ваше величество, Платон Левшин желал бы спросить урок у его высочества.

ЕКАТЕРИНА. Пусть войдет.

 

Н.И. Панин выходит.

 

ПЛАТОН (входит с Н.И. Паниным). Здравствуйте, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Здравствуйте, святой отец. Каковы успехи его высочества в законе божьем?

ПЛАТОН. А вот поглядите сами, ваше величество. Ваше высочество, как страсти наши против разума воюют?

ПАВЕЛ. Ну, например, разум говорит: не езди кататься, погода дурна, дождь, а страсти говорят: нет, это ничего, поезжай, утешь нас.

Н.И. ПАНИН. Его высочество не из чужих страстей пример себе выбрать изволил.

ЕКАТЕРИНА. А вам как ответ, святой отец?

ПЛАТОН. Его высочество - мальчик смышленый и добрый. Исправность и справедливость во всем любит. А главное — искренно верит. Это хорошо. Вера - она свирепости узда. Хорошим царем ему быть.

ЕКАТЕРИНА. Да, только вот еще: старайтесь не быть многословным, ваше высочество. Запомните: ежели вас внимательно случают, это еще не значит, что вы говорите умно, это значит, что перед вами заискивают. Да, кстати, Никита Иванович, я хотела бы поговорить с вами. До свидания, ваше высочество. (Подает ему руку.)

ПАВЕЛ (целует руку). До свидания, вате вели­чество.

ЕКАТЕРИНА. До свидания, святой отец ПЛАТОН. До свидания, ваше величество

 

Павел и Платон уходят.

 

ЕКАТЕРИНА. Никита Иванович, . я вас все хотела спросить: что вы думаете о нашем больном?

Н.И. ПАНИН. Я думаю, ваше величество, что следовало бы применить самые радикальные средства. Повсюду только и слышно что его имя. Народ неспокоен. Передают, что Фридрих грозился провозгласить его императором.

ЕКАТЕРИНА. Куда Фридрих горазд сказки сказы­вать...

Н.И. ПАНИН. И все же, ваше величество, осложне­ния с Пруссией не сулили бы нам ничего приятного. Поэтому я осмелюсь предложить врача для нашего больного.

ЕКАТЕРИНА. Да? И кто же он?

Н.И. ПАНИН. Его зовут Мирович. Он молод и го­ряч, и, сказывают, влюблен в вас без памяти. Два ласковых слова, ваше величество, и он на все пойдет ради вас, он беден и честолюбив, мы поможем его семье, и он за то освободит царя Ивана, попытается освободить. С целью провозглашения его императором. Вас, ваше величество, как назло, тогда не окажется в столице, но, клянусь вам, мы все тут сделаем, чтобы облегчить участь несчастного, никаких пыток, никакого дознания, но, я должен быть откровенен с вами, ваше величество, казнить придется: кровь невинно убиен­ного Ивана вопиет, а не убить Ивана было бы невозможно:         им могли воспользоваться враждебные нам

государства.

ЕКАТЕРИНА. Это чудовищно. Вы монстр. Я никогда не соглашусь.

Н.И. ПАНИН. Ваше величество, неужели смерть од­ного человека не искупается спасением многих, а ведь тысячи, тысячи могли бы погибнуть в случае войны с Пруссией. Неужели не может герой, а Мирович герой, ваше величество, герой и поэт, неужели не может герой ради вас, ради Отечества своего пожертвовать жизнью? Неужели вы не примете сего добровольного дара?

ЕКАТЕРИНА. Ради меня нет. Но ради Отечества... Казалось, ничто не сможет заставить меня согласиться, но вот вы произнесли это слово, и я говорю: да. Ради Отечества я переступлю через себя.

Н.И. ПАНИН. Отечество - спасительное слово. Мы все черпаем силы в нем, ваше величество.

ЕКАТЕРИНА. Мне надо приласкать его... Прощайте. Несчастный... (Уходит.)

 

 

 

 

Сцена 6

      Ужин во дворце. За столом Н. И. Пани н, Ч е р н ы ш е в, Строганов и Павел.

 

Н.И. ПАНИН. России, господа, нужен царь. Страна паша огромная, иначе не соберешь... И потом, из одной фамилии нет-нет да и попадается приличный человек. Вот хотя бы великого князя взять, чем плох? А?

ПАВЕЛ. Я еще не человек, Никита Иванович. Я мальчик. Вот поживем - увидим.

Н.И. ПАНИН. Вы, ваше высочество, еще, конечно, мальчик, но такой, который позволяет надеяться, что к  своему совершеннолетию, когда ваша матушка изволит, как она сама обещала, отдать вам трон (Строганов закашлялся), вы будете достойны его.

ПАВЕЛ. Не хочу быть царем, хочу быть гусаром! Никита Иванович, подарите мне коня!

Н.И. ПАНИН. Ваше высочество, когда старшие творят, надобно помолчать.

ПАВЕЛ. Простите, Никита Иванович, я с вами больше не буду говорить никогда.

Н.И. ПАНИН. Так вот, господа, случайно, а может попасться и удачный государь, да к тому же мы его можем готовить, растить, и тут уже все зависит от воспитателей. А эти выборы - это такая грязная интрига, уж поверьте мне, господа, я по Швеции знаю: политикой и дачей денег под проценты честные люди не занимаются. Да вы хоть на наших министров поглядите. Их только царь и может удержать от самой большой подлости. Все остальные они уже совершили.

ПАВЕЛ. Что ж, граф, так разве честных людей совсем у нас нет?

Н.И. ПАНИН. Ваше высочество, вы обещали молчать.

ПАВЕЛ. Конечно, в маскарад меня не возят, развлечений никаких, вы-то хоть вино пьете, а мне что? Устроили из моего жилища монастырь, себя настоятелем сделали, а меня - вечно дежурным монахом.

Н.И. ПАНИН. Ваше высочество, прошу вас выйти из-за стола и удалиться. Вы наказаны. Да, кстати уж и пришлите ко мне вашего учителя Порошина.

ПАВЕЛ (подходит к Н.И. Панину, ему тихо). А вы его не будете ругать за ту тетрадку, что я вам давеча дал? Он ведь меня просил не давать, да уж я так, по дружбе. Никита Иванович, прошу вас, скажите ему, что вы ее сами у меня взяли, не моей охотой, хорошо?

Н.И. ПАНИН. Хорошо, ваше высочество. Ступайте.

ПАВЕЛ. До свидания, господа. Я рад, что мне довелось провести с вами вечер.

СТРОГАНОВ и ЧЕРНЫШЕВ. До свидания, спокойной ночи, ваше высочество.

ПАВЕЛ. Я доволен им, господа. Всего доброго. (И, рассмеявшись, убегает.)

ЧЕРНЫШЕВ. Однако, и нам пора. До свидания, Никита Иванович.

Н.И. ПАНИН. Всего доброго, господа. Не смею задерживать.

СТРОГАНОВ (уходя). Вот ведь, как подумаешь: мальчишка, а будет царь. Дрожь берет.

 

Они уходят. Панин ищет и находит тетрадь.

 

Н.И. ПАНИН (входящему Порошину). Заходите, Семен Андреич.

ПОРОШИН. Здравствуйте, ваше сиятельство.

 

Н.И. ПАНИН. Семен Андреич, я всегда был доволен нами как учителем математики, как  усердным и честным дворянином, но то, что я случайно прочел из вашего дневника, заставило меня совершенно переменить мнение о вас. Вот вы тут пишете, что я будто бы при великом князе говорил дурно о его матери, государыне императрице Екатерине Алексеевне, перечислял ее любовников, говорил, что она и меня своим любовником сделать желает, чтобы я был с ней в сговоре и не требовал, чтоб она вернула трон сыну. Вы что, сударь мой, с ума сошли? Когда это я такое говорил? Я и подумать такого не мог. Или вот еще... (Листает.) Вот. Никита Иванович Панин, то есть я, о генерал-прокуроре князе Вяземском удивлялся, как фортуна его в это место поставила. Это, сударь, ложь. Князь - достойнейший человек. А вот вы - вертопрах, способный стравить между собой целый свет. Вот вы тут пишете, будто бы я сказал, что у него под носом шишка, и что она самое выдающееся у него место. Да, во-первых, они у него не такая уж и большая, во всяком случае, не многим более самого носа, а кроме того, умнее клятв человека во всем сенате вряд ли сыщешь, это вам всякий скажет, и я о князе только с величайшим восхищением отзываться могу, иного отношения он и не заслуживает, потому как другой человек с его качествами и в писарях-то бы не задержался, а он генерал-прокурорское кресло занял, а это, сударь мой, уметь надо, это тоже талант, и, может, быть, из главных. У нас, сударь, кто генерал - тот и умен.

ПОРОШИН. Ваше сиятельство...

Н.И. ПАНИН (перебивая). Так что вы удалены от двора за невежливость, оказанную девице... Ну, скажем, Шереметевой. Вы, кажется, руки ее просили?

ПОРОШИН. Просил, ваше сиятельство.

Н.И. ПАНИН. Вот вам и результат. Не по себе сук рубите. Я вам совет дам: выбирайте супругу из своего круга. Тогда вами не будут помыкать. А на девице Шереметевой я еще, может, и сам женюсь. Потом. Так вы поняли, за что вас удалили?

ПОРОШИН. Да, ваше сиятельство.

Н.И. ПАНИН. Ну и ступай. Да не забудь спасибо мне сказать. Я ведь мог за клевету из тебя такое сделать...

ПОРОШИН. Спасибо, ваше сиятельство.

Н.И. ПАНИН. Ступай.

ПОРОШИН. Ваше сиятельство... Позвольте проститься с великим князем. Без этого мне тяжело будет уехать.

Н.И. ПАНИН. Нет. Уезжай сейчас же.

 

Порошин выходит. Панин пишет.

 

ПАВЕЛ (вбегает в слезах). Вы что, прогнали его? Да? Прогнали? Отвечайте!

Н.И. ПАНИН. Успокойтесь, ваше высочество.

ПАВЕЛ. Он был единственный человек на свете, который любил меня. А вы, вы прогнали его! (Плачет.)

Н.И. ПАНИН. Не плачьте, ваше высочество, он не достоин ваших слез. Его подослала ваша матушка, чтобы он шпионил за вами.

ПАВЕЛ. Нет! Нет! Я не верю!

Н.И. ПАНИН. Он шпион, ваше высочество. И спорить бесполезно.

ПАВЕЛ. Если он был шпион, я хочу, чтобы все были шпионами!

Н.И. ПАНИН. Не говорите глупостей, ваше высочество. Это вам не идет.

ПАВЕЛ {плачет). Ну и пусть! Пусть шпион! Зато он любил меня!

 

Затемнение.

 

Сцена 7

Освещается правая сторона сцены. Темница Ивана. Вечер. Темно. Дверь открывается, и с огнем входят В л а с ь е в и Ч е к и н.

 

ВЛАСЬЕВ. Амператору наше.

          

Иван, отвернувшись, молчит.

 

(Ilодходит ближе.) Бумага об тебе пришла.

ИВАН (поворачивается). Где?

ВЛАСЬЕВ (показывает). Вот. Здесь судьба твоя. ИВАН. Дай! (Пытается схватить бумагу.)

ВЛАСЬЕВ. Не лапай. Сам прочту. (Разворачивает.)

Ну ка, Чекин, огоньку.

 

         Чекин с огнем подходит ближе.

 

 (Читает.) ’’Разговоры вам с арестантом употреблять такие, чтоб в нем возбуждать склонность к духовном чину, то есть к монашеству”.

ИВАН. Сука...

ВЛАСЬЕВ. ”И называть его отныне - Гервасий”.

ИВАН. Вы меня еще Феодосием назовите, сволочи. Только попробуйте, всю рожу раскровяню.

ЧЕКИН. А ты того, запиши-ка...

ВЛАСЬЕВ. А что? Так и запишем: хочет называться Феодосием, пусть?

 

Иван пытается броситься на него, но цепь не пускает.

 

Ты лучше дальше слушай, Феодосий. Дальше еще интересней... ага, вот! ”А ежели случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был комендант, без именного повеления или без письменного от меня, то есть Никиты Ивановича Панина, приказа захотел арестанта у вас взять, то оного никому и отдавать и почитать все то за подлог и неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что опастись не можно”... Вот самое интересное начинается, слышь ты, царь?

ИВАН. Сволочи.

ВЛАСЬЕВ. Слушай, царь, слушай. Когда еще цари правду от рабов услышат, редко им такое счастье выпадает. А эти дураки все орут: Иванушку хотим! Хотим Иванушку! И охота им орать, ведь все равно же кто, господи! Господь Россию не оставит, кто б там на этом стуле ни сидел.

 

ИВАН. Значит, они кричат: хотим Иванушку?! Кричат, сволочи?! Кричат?!!!

ВЛАСЬЕВ. Ну и что, господи! Я вон и сам как напьюсь, так и ору что есть мочи: давай Иванушку! Иванушку давай! И вон Чекин тоже. Ведь правда, Чекин?

ЧЕКИН. Ага. Давай, говорю, Иванушку, и все тут.

ИВАН. Врете...

ЧЕКИН. А чего не поорать-то?

ИВАН. Врешь... Врешь, паскудная твоя рожа. Врешь! Дразнить меня вздумал? Тварь! (Плюет Пекину в лицо.)

ЧЕКИН. Ну, ты не очень-то. Теперь все, теперь ты того, ты эти царские замашки брось! У, я тебя! (замахивается, но Иван рычит, и он отступает.)

ВЛАСЬЕВ. Ты на эти крики вниманье-то не обращай У нас народ хлебом не корми, только дай поорать. Чтим Иванушку! Имя располагает. Так вот, Иванушка, что тебя ждет... (Читает.) ’’Что опастись не можно, то и арестанта у-мер-твить. А живого никому в руки не давать”.

ИВАН. Сука. Сука грязная. Тварь...

ЧЕКИН. Умертвить?

ВЛАСЬЕВ. Умертвить.

ЧЕКИН. Что, прямо щас?

ВЛАСЬЕВ. Да ты, видно, Чекин, все проспал. Пого