Когда они уходят


Ольга Михайлова В соавторстве с Антоном Павловичем Чеховым                                                     КОГДА ОНИ УХОДЯТ                 (Три сестры сто десять лет спустя)                         ДРАМА В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ      ________________________________________________________________        ________________________________________________________________                               ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА      Прозоров Андрей Сергеевич.     Наталья Ивановна, его невеста, потом жена.     Ольга, его сестра.     Маша, его сестра.     Ирина, его сестра.     Кулыгин Федор Ильич, учитель гимназии, муж Маши.     Вершинин Александр Игнатьевич, полковник, начальник военного училища.     Тузенбах Николай Львович, барон, капитан.     Соленый Василий Васильевич, майор.     Чебутыкин Иван Романович, военврач.     Федотик Алексей Петрович, лейтенант.     Родэ Владимир Карлович, лейтенант.     Ферапонт, курьер из мэрии, молодой парень.     Анфиса,  нянька,  старуха 87 лет.                  Действие происходит в небольшом городе.                               ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ      В доме Прозоровых. Гостиная, обставленная характерной тонконогой мебелью шестидесятых годов двадцатого века, стеклянные двери распахнуты, за  ними  видна терраса.  Полдень; на  дворе  солнечно,  весело.  На террасе  накрывают  стол  длязавтрака.     Ольга в строгом костюме учительницы,  все время поправляет ученические тетрадки, стоя  и  на  ходу;  Маша  в  черном платье сидит и читает книжку, Ирина в светлом  платье стоит задумавшись.      ОЛЬГА. Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая,  в твой день рождения, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне  казалось,  я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год,    и  мы вспоминаем об этом легко, ты уже в светлом платье, лицо  твое  сияет.  (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.                                    Пауза. Помню, когда отца несли,  то играла музыка,  на кладбище стреляли: рядом хоронили какого-то военного.  Отец был выдающийся ученый, член-корреспондент,  между тем народу шло мало.  Впрочем,  был дождь тогда. Сильный дождь и снег.     ИРИНА. Зачем вспоминать!      За  распахнутыми дверями,  на террасе  около  стола  показываются  Тузенбах, Чебутыкин и Соленый.      ОЛЬГА. Сегодня тепло, можно окна держать настежь,  а  березы  еще  нераспускались. Отец поехал сюда «ковать щит Родины» пятьдесят лет назад. Я отлично помню, Как мы уезжали в начале мая, в это время в  Москве  уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Пятьдесят лет прошло, а я  помню там все, как будто выехали вчера. На всех домах флаги – они так и висели от Первомая до дня Победы. Какие тогда веселые были праздники, демонстрация, бумажные цветы на палках, духовые оркестры.  Боже  мой!  Помню даже бумажный мячик на резинке, как он прыгал и бился об ладонь.       МАША. И бумажные веера. И всякие свистульки.       ОЛЬГА. Такие игрушки почему-то были только на майские. Их продавали прямо на улице. Сегодня  утром  проснулась, увидела массу света, увидела весну, - и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.     ЧЕБУТЫКИН. Черта с два!     ТУЗЕНБАХ. Конечно, вздор. Как будто здесь нам не родина.     СОЛЕНЫЙ. Вы еще, как карбид в лужу кидали, вспомните.          Маша, задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.      ОЛЬГА. Не свисти, Маша. Как это ты можешь! Денег не будет. И помоги же нам, наконец!                                   Пауза. Оттого, что я каждый день в школе и потом готовлю к ЕГ до вечера, вижу одних детей, у  меня постоянно болит голова и такие мысли,  точно я и не состарилась.  И только растет и крепнет одна мечта...     ИРИНА. Уехать в Москву.  Продать  дом,  покончить  все  здесь  и -  вМоскву...     ОЛЬГА. Да! Скорее в Москву.                       Чебутыкин и Тузенбах смеются.      ИРИНА. Институт, вы слышали, закрывают, так что брату всё равно здесь нечего будет делать. Профессора на двести километров вокруг никому не нужны. Только вот остановка за бедной Машей.     ОЛЬГА. Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год. В Москве пенсии гораздо больше, мы сами ей билеты сможем покупать.                       Маша тихо насвистывает песню.      ИРИНА. Я уверена,  все  устроится.  (Глядя  в  окно.)  Хорошая  погодасегодня. Я не знаю, отчего у  меня  на  душе  так  светло!  Сегодня  утромвспомнила, что день рождения, и вдруг почувствовала  радость,  и  вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные  мысли  волновали  меня, какие мысли!     ОЛЬГА. Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой и больше сорока тебе не дашь. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это ему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что  сержусь целыми днями на учеников. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня  не  болит голова, я чувствую себя  моложе,  чем  вчера.  Мне  шестьдесят шесть лет уже... Все хорошо, но мне кажется, если бы я в свое время вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.                                   Пауза. Я бы любила мужа.                                   Пауза. Нянчила бы внуков.                                    Пауза. Хотя дети меня утомляют.     СОЛЕНЫЙ (Тузенбаху тихо). Конечно, у них легко на душе: наконец-то осознали, что папаша умер, и больше их никто не угнетает, хоть под конец жизни стали сами себе хозяйки. А вслух говорят, что любили папашу. Вот и верь после этого людям.     ТУЗЕНБАХ (Соленому). Такой вы вздор говорите,  надоело  вас  слушать.(Входя в гостиную.) Забыл сказать. Сегодня к вам зайдет познакомиться наш новый начальник училища Вершинин. (Садится у пианино.) Сослали, говорят, чтобы генерала не давать.     ОЛЬГА. Ну, что ж! Очень рада.     ИРИНА. Он старый?     ТУЗЕНБАХ. Нет, ничего. Самое большее, лет шестьдесят, а то и  пятьдесят  пять.  (Тихо наигрывает.) Пора в отставку, но почему-то еще служит.  По-видимому, славный малый. Не глуп, это - несомненно.  Толькоговорит много.     ИРИНА. Интересный человек?     ТУЗЕНБАХ. Да, ничего себе, только жена, дочка без мужа и  две  внучки.  Притом женат во второй раз. Он куда ни приходит, везде говорит, что у него  жена  и две девочки. И здесь скажет. Жена какая-то полоумная, с длинной  седой девической косой, говорит одни высокопарные вещи, философствует и часто покушается на самоубийство, очевидно, чтобы насолить мужу. Я бы давно ушел от такой, но он терпит и только жалуется.     СОЛЕНЫЙ (входя с террасы в  гостиную  с  Чебутыкиным).  Вы так и не женились. Я не женат. Тузенбах не женат. О чем это говорит?     ЧЕБУТЫКИН  (не отрывая глаз от планшета).  При  выпадении  волос...  два золотника нафталина  на  полбутылки  спирта...  растворить  и  употреблять ежедневно... Старинный русский рецепт. (Записывает в книжку.)  Запишем!  (Соленому.) Золотник – это сколько в граммах, не знаете, Василь Васильевич?       СОЛЕНЫЙ. Какая разница? Вы и так почти лысый.      ЧЕБУТЫКИН. Для бороды пригодится.      СОЛЕНЫЙ. А зачем вы в тетрадку пишите, писали бы прямо в планшет.      ЧЕБУТЫКИН. Ну, нет, вдруг он перегорит?      СОЛЕНЫЙ. Перегорит! Зачем мы только вам этот планшет подарили.      ЧЕБУТЫКИН. Ну, испортится. Так  вот,  я говорю  вам: в Интернете пишут про глобальное потепление - во Владивостоке местные жители уже наблюдают тропических летучих рыб. К чему в таких условиях жена?     ИРИНА. Иван Романыч, милый Иван Романыч!     ЧЕБУТЫКИН. Что, девочка моя, радость моя?     ИРИНА. Вы, кажется, последний, кто называет меня девочкой. (Смеется) Скажите мне, отчего  я  сегодня  так  счастлива?  Точно  я  на парусах, надо мной широкое голубое небо и  носятся  большие  белые  птицы. Отчего это? Отчего?     ЧЕБУТЫКИН (целуя ей обе руки, нежно). Птица моя белая...     ИРИНА. Когда я сегодня проснулась, встала и  умылась,  то  мне  вдругстало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я, наконец,  знаю,  как  надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Просидела пять лет на пенсии и поняла, что человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и  цель  его жизни, его счастье, его радость. Как хорошо быть рабочим, который  встает чуть свет и кладет на улице асфальт, или садовником, или учителем, который  учит детей, или машинистом на железной дороге...       ОЛЬГА. Ну, на счет учителя – это вопрос спорный.      ЧЕБУТЫКИН. Ты хочешь сказать, что хорошо быть молодым мужчиной, который может и асфальт класть и электропоезд водить. Но хорошо ли это – тоже вопрос спорный.      ИРИНА. Боже мой, не то что мужчиной, лучше быть цирковой  лошадью,  только  бы  работать,  чем немолодой женщиной, пенсионеркой, которая встает в двенадцать  часов  дня,  потом  пьет  в постели растворимый кофе…      ЧЕБУТЫКИН. Зачем же, Ириша, растворимый? Я читал в Интернете, что он вреден.       СОЛЕНЫЙ. Затем, что лень варить, неужели не понятно?        ИРИНА. Да какая разница! Два часа одеваешься, потому что идти некуда и не понятно, зачем вообще одеваться,  как  это  ужасно!  Крутилась, ухаживала за отцом, пока он болел, мечтала отдохнуть, выспаться всласть… И вот  спи – не хочу, а такая тоска – не живешь, а доживаешь, и ждать кроме смерти нечего. В  жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать. И если  я  не буду рано вставать и трудиться, то  откажите  мне  в  вашей  дружбе,  Иван Романыч.     ЧЕБУТЫКИН (нежно). Откажу, откажу... Хотя отчего же и не пожить на пенсии, если государство платит.     СОЛЕНЫЙ. Скажите честно, что вам просто денег не хватает.     ИРИНА. Ну, почему сразу денег… Ольга работает, зарплату ей давно уже не задерживают, платят вовремя, и у меня пенсия.     СОЛЕНЫЙ. Ольга Сергеевна пусть каждый день свечку ставит, что ее еще из школы не погнали, давно там работает, жалеют, наверное. А вас, Ирина, кто старуху возьмет, когда молодые устроиться не могут?      ТУЗЕНБАХ. Зачем вы, Василий Васильич, так, да еще в день рождения? Народ, кто помоложе, в Москву подается, вот и появились свободные места, можно устроиться. Вообще город стареет на глазах. Скоро, кроме наших курсантов, молодого лица не увидишь.     ОЛЬГА.  Отец  приучил  нас  вставать  в  семь  часов.  Теперь   Иринапросыпается в семь и, по крайней мере, до девяти лежит и о чем-то думает.  А лицо серьезное! (Смеется.)     ИРИНА. Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у  менясерьезное лицо. Мне шестьдесят лет! Вон Василий Васильич старухой назвал.     ТУЗЕНБАХ. Не слушайте вы его. Тоска по работе, о, боже мой,  как  она  мне  понятна!  Я думал, буду служить в армии, служить Отечеству, а меня перекидывали из части в часть, а потом заткнули в это училище. Мне было тридцать, когда армия стала никому не нужна, а мы всё еще выпускали каких-то офицеров. Чему  и зачем их было учить? Само слово «служба» потеряло смысл.  Только не навсегда.  Пришло  время,  надвигается  на  всех  нас громада, готовится здоровая, сильная буря,  которая  идет,  уже  близка  и скоро сдует с нашего общества лень,  равнодушие,  предубеждение  к  труду, гнилую скуку.  Пусть все торгуют, воруют, берут взятки, я буду работать, а через какие-нибудь 25 - 30  лет  честно работать будет уже каждый человек. Каждый! Само понятие – безработица – исчезнет, и слово это станет непонятно людям будущего.     ЧЕБУТЫКИН. Я не буду работать.     ТУЗЕНБАХ. Вы не в счет.      СОЛЕНЫЙ. Через двадцать пять лет вас уже не  будет  на  свете,  славабогу. Года через два-три вы умрете от инфаркта, или я заболею и всажу  вампулю в лоб, только чтоб у вас не лечиться. (Вынимает из кармана флакон с духами и  опрыскивает себе грудь, руки.) А бурю, кстати, кто организует?      ТУЗЕНБАХ. Какую бурю?     СОЛЕНЫЙ. Социальную, наверное. Ну, ту, которая, как вы говорите, на нас надвигается? Интеллигенты с Болотной площади? Члены общественного совета при президенте?     ЧЕБУТЫКИН (смеется). А я в самом деле никогда ничего  не  делал.  Какзакончил медицинский, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только  одни  газеты... Да вот теперь Интернетом просвещаюсь. (Смотрит в планшет.) Вот... Знаю по сайту, что был, положим, Солженицын,  а  что  он там писал - не знаю... Зато вот прочел, что случилась вспышка лихорадки Западного Нила в Волгоградской области.                 Слышно, как стучат в стену. Вот... Зовут меня,  кто-то ко мне пришел. Сейчас приду... погодите...(Торопливо уходит, расчесывая бороду.)     ИРИНА. Это он что-то выдумал.     ТУЗЕНБАХ. Да. Ушел с торжественной  физиономией,  очевидно,  принесет вам сейчас подарок.     ИРИНА. Как это неприятно! Ведь совсем денег нет.     ОЛЬГА. Да, это ужасно. Он всегда делает глупости. Сдали мы ему комнату на свою голову. Вечно из-за денег влипаешь.     МАША. У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Златая цепьна дубе том... (Встает и напевает тихо.)     ОЛЬГА. Ты сегодня невеселая, Маша.                       Маша, напевая, надевает куртку. Куда ты?     МАША. Домой.     ИРИНА. Странно...     ТУЗЕНБАХ. Уходить с дня рождения!     МАША. Все равно... Приду  вечером.  Прощай,  моя  хорошая...  (ЦелуетИрину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. Раньше, когда  был  жив  отец,  к  нам  на  день рождения  приходило   всякий   раз   по двадцать-тридцать человек, было шумно, а сегодня только полтора  человека  и тихо, как в пустыне... Может, потому что теперь у нас на новый лад – именины вместо дня рождения… Я уйду... Сегодня я в мерлехлюндии, невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока  прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.     ИРИНА (недовольная). Ну, какая ты...     ОЛЬГА (со слезами). Я понимаю тебя, Маша.     СОЛЕНЫЙ. Если философствует мужчина, то это будет  философистика  или там софистика; если же философствует женщина или две женщины,  то  уж  это будет - потяни меня за палец.     МАША. Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?     СОЛЕНЫЙ. Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.                                   Пауза.      МАША (Ольге, сердито). Не реви! Подумаешь, Ирине - шестьдесят. Мне шестьдесят два.                     Входят Анфиса и Ферапонт с тортом.      АНФИСА. Сюда, сынок. Входи, ноги у  тебя  чистые.      ФЕРАПОНТ (тихо Анфисе). Очкую, бабка. Скажут, поздно приехал, а я заправлялся. Хотя днюху с утра справлять, это круто.     АНФИСА. Да не бойся ты. (Ирине.)  Из мэрии, от Протопопова, Михаила Иваныча... Пирог.     ИРИНА. Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)     ФЕРАПОНТ. Распишитесь вот. (Протягивает квитанцию)     ИРИНА. Что?     ОЛЬГА. Нянечка, дай ему пирога.      ФЕРАПОНТ. Михаил Иванович строго спрашивает. Отчетность. Получила такая-то. И время: часы, минуты.      ИРИНА. Я без часов.                       Ферапонт достает мобильник, показывает   Ирине.        ФЕРАПОНТ. Вот, по честноку: двенадцать двадцать две. Но лучше, если одиннадцать. Мне Михаил Иванович мопед казенный выдал, чтобы мухой.        ИРИНА. Пожалуйста. Хоть восемь.                       Ирина расписывается в квитанции.      АНФИСА. Ну, всё, получил свою бумажку, и пойдем, парень, пойдем.    (Уходит  с Ферапонтом.)     МАША. Не люблю я Протопопова, этого Михаила  Потапыча,  или  Иваныча. Его не следует приглашать.     ИРИНА. Я не приглашала.      МАША. И прекрасно. А почему, кстати, этот курьер – Ферапонт?     ОЛЬГА. Вообще-то он – Федя. Протопопов его Ферапонтом зовет, возрождает старину. Школу в гимназию переименовали, контору свою присутствием зовут, совсем с ума сошли.      Входит Чебутыкин с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.      ИРИНА. Вот, и Иван Романыч туда же. Самовар.     ОЛЬГА (закрывает лицо руками). Самовар! Это ужасно! (Уходит на террасу  к столу.)     ЧЕБУТЫКИН. Не простой самовар, а электрический.     МАША. У них электрический чайник есть.     ЧЕБУТЫКИН. Сравнила: чайник и самовар.                        Ирина, Тузенбах и Маша вместе.      ИРИНА. Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!     ТУЗЕНБАХ (смеется). Я говорил вам.     МАША. Иван Романыч, у вас просто стыда нет!     ЧЕБУТЫКИН. Милые мои, хорошие мои, вы у  меня  единственные,  вы  для меня самое дорогое, что только есть на  свете.  Мне  скоро восемьдесят,  я старик, одинокий, ничтожный старик... Ничего во мне  нет  хорошего,  кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не  жил  на  свете... (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения... студентом был, носил на руках... я любил покойницу маму...     ИРИНА. Но зачем такие дорогие подарки!     ЧЕБУТЫКИН (сквозь слезы, сердито). Дорогие подарки... Ну вас  совсем!(Находит место, устанавливает самовар.)  Я ведь, слава Богу, еще практикую. Пенсию целый год откладывал… (Дразнит.) Дорогие подарки...                      Входит Анфиса.      АНФИСА (проходя через  гостиную). Там полковник  незнакомый! Уже пальто  снял,  девочки,  сюда  идет.  Аринушка,  ты  же   будь   ласковая,вежливенькая... (Уходя.) И завтракать уже давно пора... Господи...     ТУЗЕНБАХ. Вершинин, должно быть.                              Входит Вершинин. Полковник Вершинин!     ВЕРШИНИН (Маше и Ирине). Да, это я -  Вершинин.  Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!     ИРИНА. Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.     ВЕРШИНИН (весело). Как я рад, как я рад! Но ведь вас  три  сестры.  Япомню - две девочки и еще взрослая девушка. Лиц уж не помню, но что  у  вашего  отца,  профессора Прозорова,  были  три  дочки,  я  отлично   помню   и   видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!     ТУЗЕНБАХ. Александр Игнатьевич из Москвы.     ИРИНА. Из Москвы? Вы из Москвы?     ВЕРШИНИН.  Да,  оттуда.  Ваш  покойный  отец  преподавал физику в военной академии, и мой отец тоже. (Маше.) Вот ваше лицо  немножкопомню, кажется.     МАША. А я вас - нет!     ИРИНА. Оля! Оля! (Кричит на террасу.) Оля, иди же!                      Ольга входит из террасы в гостиную. Полковник Вершинин, оказывается, из Москвы.     ВЕРШИНИН. Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая... А вы Мария... А вы Ирина - младшая...     ОЛЬГА. Вы из Москвы?     ВЕРШИНИН. Да. Учился в Москве и начал службу в Москве,  долго  служил по разным местам необъятной родины, потом, сами знаете, всё посыпалось, пора бы в отставку, но вот дали ваше училище. Не понимаю, может, чтобы вышел в отставку полным генералом. (Смеется).  Я  вас  не помню собственно,  помню  только,  что  вас  было  три  сестры.  Ваш  отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я  у  вас бывал в Москве со своим отцом... Они дружили. Оба разрабатывали что-то атомное и секретное, про что нельзя было говорить. Квартиры у нас были одинаковые -  академические, большие, я по коридору на велосипеде катался.     ОЛЬГА. Мне казалось, я всех помню, и вдруг... Вы квартиру сумели приватизировать? Мы свой дом успели, пока отец болел. Как вас, простите, зовут?      ВЕРШИНИН. Меня зовут Александром Игнатьевичем... А тогда звали Сашурой. А в квартире отец жил, он приватизацию не признавал: все же народное. А я тогда на казенной  в Казахстане. Прилетел на похороны, а мне говорят: поздно, мол, хватились. Надо было при жизни академика собственность оформлять. Ну, да ладно, когда это было… Наплевать и забыть.     ИРИНА. Александр Игнатьевич, вы из Москвы... Вот неожиданность!     ОЛЬГА. Ведь мы туда переезжаем.     ИРИНА. Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город,  мы  родились там... На Старой Басманной улице...                          Обе смеются от радости.      МАША. Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила!  Помнишь, Оля, у нас говорили: "влюбленный мальчик".  Вы  были  тогда  школьником, классе в шестом  и  в кого-то были влюблены, кажется, вы забыли у нас свои любовные стихи…и вас все дразнили...     ВЕРШИНИН (смеется). Вот, вот... «Ты подошла на перемене, и у меня дрожат колени» Больше ничего не помню.     МАША. У вас были тогда кудри. О,  как  вы  постарели!  (Сквозьслезы.) Как вы постарели!     ВЕРШИНИН. Да, когда меня звали влюбленным мальчиком, я был  еще  школьник, был влюблен. Теперь не то.     ОЛЬГА. Но у вас почти нет седых волос. Вы постарели, но еще  нестарый.     ВЕРШИНИН. Вообще волос не так чтобы много осталось. (Смеется) Да мне ведь уже шестьдесят третий год. Вы давно из Москвы?     ИРИНА. Пятьдесят лет. Ну, что ты, Маша, плачешь, чудачка... (Сквозьслезы.) И я заплачу...     МАША. Я ничего. А на какой вы улице жили?     ВЕРШИНИН. На Старой Басманной.     ОЛЬГА. И мы там тоже...     ВЕРШИНИН. Одно время мы жили на Немецкой  улице.  С  Немецкой  улицы  я ходил через Красные казармы – позади них была моя школа. Там по  пути  угрюмый  мост,  под  мостом  вода шумит. Одинокому мальчику становится грустно на душе.                                   Пауза. А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!     ОЛЬГА. Да, но только холодно. Здесь холодно и комары...     ВЕРШИНИН. Что вы! Здесь такой здоровый, хороший,  славянский  климат. Лес, река... и здесь тоже березы.  Милые,  скромные  березы,  я  люблю  их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно,  вокзал  железной дороги в двадцати километрах... И никто не знает, почему это так.     СОЛЕНЫЙ. А я знаю, почему это так.                            Все глядят на него. Потому что если бы вокзал был близко,  то не был  бы  далеко,  а  если  ондалеко, то, значит, не близко.                             Неловкое молчание.      ТУЗЕНБАХ. Шутник, Василий Васильич. Кто-то кому-то не проплатил или не откатил – вот и вокзал в двадцати километрах. Наш мэр платить не любит, сам-то он на самолете летает, зачем ему вокзал? Протопопов – зам. по строительству, так он на место мэра метит, ему тоже вокзал не нужен.     ОЛЬГА. Теперь и я вспомнила вас. Помню. Сашура.     ВЕРШИНИН. Я вашу матушку знал. Она угощала меня сушками. У вас в доме всегда были сушки.     ЧЕБУТЫКИН. Хорошая была, царство ей небесное.     ИРИНА. Мама в Москве погребена.     ОЛЬГА. На Ново-Девичьем...     МАША. Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо.  Так  и  о  нас  небудут помнить. Забудут. И сушек здесь почему-то нет. Иногда привозят из области.     СОЛЕНЫЙ. Цела ли еще могила? Место-то золотое.     ВЕРШИНИН. Да. Забудут. Такова уж судьба наша,  ничего  не  поделаешь. То, что  кажется  нам  серьезным,  значительным,  очень  важным, -  придет время, - будет забыто или будет казаться неважным.                                   Пауза. И интересно,  мы  теперь  совсем не можем знать,  что,  собственно,  будетсчитаться высоким,  важным и что жалким, смешным. Вон генетику или кибернетику шестьдесят лет назад лженауками звали, кое-кого за них и посадили, а каким-то графоманам раздавали Сталинские премии. И все аплодировали. Только где теперь эти лауреаты? А без компьютера и синтернетом уже и жизни нет. И может статься,  что  наша теперешняя жизнь,  с которой мы так же миримся,  будет со временем казаться странной,  неудобней, неумной, недостаточно чистой, а поведение наше, быть может, даже позорным...     ТУЗЕНБАХ. Ну, почему? А  может,  нашу  жизнь  назовут  высокой  ивспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет  казней,  нашествий, и сажают редко,  но вместе с тем сколько страданий!     СОЛЕНЫЙ (тонким голосом.) Цып, цып, цып... Барона кашей не  корми,  а только дай ему пофилософствовать.     ТУЗЕНБАХ. Василий  Васильич,  прошу  вас  оставить  меня  в  покое...(Садится на другое место.) Это скучно, наконец. Что за кличку придумали: барон.     СОЛЕНЫЙ (тонким голосом). Цып, цып, цып... Ничего я не придумал. Это, полковник, у нас Протопопов на выдумку горазд: организовал дворянское собрание. Интернет помог выявить, так сказать, аристократов в своих рядах. Вот Тузенбах где-то в Латвии в баронскую книгу внесен.     ТУЗЕНБАХ (Вершинину). Глупости это всё: графы, бароны, Протопопов столбовой дворянин оказался, хотя по фамилии очевидно – из духовенства. А только страдания, которые наблюдаются теперь, - их так много! - говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого  уже достигло общество...     ВЕРШИНИН. Да, да, конечно.     ЧЕБУТЫКИН. Вы только что сказали, Николай Львович, нашу жизнь назовут  высокой; но люди всё же низенькие... Это я вам, как медик, говорю. (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это  для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.      ВЕРШИНИН. А вы как эти полвека жили, Ольга Сергеевна?      ОЛЬГА. Я педагогический закончила, Ира библиотечный: отец не хотел ее далеко отпускать.       МАША. И моя консерватория накрылась: отец музыку профессией не считал.      ИРИНА. Ну, что вы причитаете! Александр Игнатьевич решит, что мы жалуемся на жизнь. А я прекрасно работала в библиотеке, пока отец не заболел.                         За сценой звуки выстрелов и взрывов.      МАША. Это Андрей играет, наш брат. В «Арену войны», кажется, пятый уровень проходит.     ВЕРШИНИН. А сколько всего уровней?     МАША. По-моему, двадцать.     СОЛЕНЫЙ. На ближайшие годы занятие есть.     ИРИНА. Перестаньте, Василь Васильевич! Андрей у нас ученый. Профессор.  Специалист по Стерну. Папа  был ракетчик, а его сын гуманитарий.     МАША. Против желания папы. Папа считал, что изучать Стерна – это не наука, а так, дуракаваляние. Андрей ужасно обижался.     ОЛЬГА. Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.     ИРИНА. В одну здешнюю барышню. Свою аспирантку. Это так глупо  с учетом разницы в возрасте. Сегодня  она  будет  у  нас,  по  всейвероятности.     МАША. Ах, как она одевается!  Не  то  чтобы  некрасиво,  не  модно,  апросто  жалко.  Какая-то  странная,  яркая,  желтоватая  юбка   с   этакойпошленькой бахромой и красная кофточка. И  щеки  такие  вымытые,  вымытые! Андрей не влюблен - я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто  он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за  Протопопова, заместителя мэра. И прекрасно...  (В  боковую  дверь.)  Андрей, поди сюда! Милый, на минутку!                               Входит Андрей.      ОЛЬГА. Это мой брат, Андрей Сергеич.     ВЕРШИНИН. Вершинин.     АНДРЕЙ. Прозоров. (Утирает вспотевшее  лицо.)  Вы  к  нам  начальником училища?     ОЛЬГА. Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.     АНДРЕЙ. Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.     ВЕРШИНИН. Я уже успел надоесть вашим сестрам.     ИРИНА. Посмотрите, какую рамочку для  портрета  подарил  мне  сегодняАндрей! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.     ВЕРШИНИН (глядя на рамочку и не зная, что сказать). Да... вещь...     ИРИНА. И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.                       Андрей машет рукой и отходит.      ОЛЬГА. Он у нас и ученый,  и  выпиливает  разные штучки, одним словом, мастер  на  все  руки.  Андрей,  не  уходи!  У  него манера - всегда уходить. Поди сюда!          Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.      МАША. Иди, иди!     АНДРЕЙ. Оставьте, пожалуйста.     МАША.  Какой  смешной!  Александра  Игнатьевича   называли   когда-товлюбленным мальчиком, и он нисколько не сердился.     ВЕРШИНИН. Нисколько!     МАША. А я хочу тебя назвать: влюбленный игрок!     ИРИНА. Или влюбленный профессор!..     ОЛЬГА. Он влюблен! Андрюша влюблен!     ИРИНА (аплодируя). Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!     ЧЕБУТЫКИН (подходит сзади к Андрею  и  берет  его  обеими  руками  заталию). Для любви одной природа нас на свет произвела!  (Хохочет;  он  всевремя с планшетом.) Седина в бороду, бес в ребро!     АНДРЕЙ. Ну, довольно, довольно... (Утирает лицо.) Я всю ночь не  спали теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал,  потомлег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет,  солнцетак и лезет в спальню. Хочу за  лето,  пока  буду  здесь,  перевести  однукнижку с английского. Вирджинии Вульф о Стерне.     ВЕРШИНИН. А вы читаете по-английски?     АНДРЕЙ. Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием.  Этосмешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я сталполнеть и вот располнел за год до безобразия, точно мое тело освободилось от  гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский  языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!     МАША. В этом городе знать три  языка  ненужная  роскошь.  Даже  и  нероскошь, а какой-то ненужный придаток,  вроде  шестого  пальца. Здесь даже уроки некому давать. Да и не люблю я детей. Мы  знаем много лишнего.     ВЕРШИНИН. Вот-те на! (Смеется.) Знаете много  лишнего!  Мне  кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы  не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого после семидесяти лет советской власти, таких,  как  вы,  только  три. Само собою разумеется, вам не победить  окружающей  вас  темной  массы;  в течение вашей жизни мало-помалу вы должны уступить и  затеряться  в стотысячной толпе, вас заглушает жизнь, но  все  же  вы  не  исчезнете,  не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже,  быть  может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством.       СОЛЕНЫЙ. То-то детей ни у одной нет.      ВЕРШИНИН (не обращая внимания на его слова). Не зря же мы избавились от советской власти! Через двести, триста лет жизнь на земле  будет  невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет  пока, то он должен предчувствовать ее, ждать,  мечтать,  готовиться  к  ней,  он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец, для которых вся жизненная философия сводилась к марксизму. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.     АНДРЕЙ. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена.     МАША (снимает куртку). Я остаюсь завтракать.     ИРИНА (со вздохом). Право, все это следовало бы записать...     СОЛЕНЫЙ. И прочитать вслух даже не через двести лет, а хоть через двадцать, если доживем.  Ваша нелюбимая советская власть точно так же планировала: будет то, будет сё, в восьмидесятом году коммунизм! И что мы имеем с гуся?                       Андрея нет, он незаметно ушел.      ТУЗЕНБАХ.  Через  много  лет,  вы  говорите,  жизнь  на  земле  будетпрекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней  теперь,хоть издали, нужно готовиться к ней, нужно работать... Иначе прав окажется Василий Васильич.     СОЛЕНЫЙ. Будете вы работать, или не будете, я всё равно окажусь прав. Да я и теперь прав!     ВЕРШИНИН (встает). Да. Сколько, однако, у вас цветов!  (Оглядываясь.)И квартира чудесная. Завидую! А я после детства всю жизнь мою болтался по  квартиркам  с двумя стульями, одним диваном, и неисправной газовой колонкой. У  меня в жизни не хватало именно вот таких цветов... (Потирает руки.) Эх! Ну,  да что! Наплевать и забыть.     ТУЗЕНБАХ. Да, нужно работать. Вопреки теперешним установкам на воровство и взятки.       СОЛЕНЫЙ. Расчувствовался немец.     ТУЗЕНБАХ.  Я русский! По-немецки даже не  говорю.  Отец  уменя православный, сам во взрослом возрасте крестился у отца Меня...                                   Пауза.      ВЕРШИНИН (ходит по сцене). Я