Дело корнета О-ва

Елена Гремина

Дело корнета О-ва

1992 г.

Заинтересовало 14561 читателей с 22 февраля 1999 г.

Действующие лица:

Александр О-в - корнет С-го гусарского полка.
Анна В-ская - актриса провинциального театра.
Антон Федорович Кастелли - пристав следственных дел в отставке.
Лукерья- кухарка.

 

Действие происходит

в Париже, в 1927 году,
и в России,в уездном городе С.,в апреле 1914 года.

Антон Федорович Кастелли сидит на лавочке в слишком светлом - не по возрасту - плаще, в старой дворянской фуражке с околышем и кусает батон хлеба. Манеры его, изысканные, исполненные подчеркнутого достоинства, веские интонации профессионально-звучного голоса, находятся в противоречии с этим демократическим занятием: есть на улице.

Кастелли. Ну и город! Что за город! Верно говорят: плохо здесь человеку. Темный, грязный, низменный город. Низменный в обычаях своих, и тесно душе, хотя, пожалуйста, широкие площади, и проспекты, и толпы спешащих людей, и фонари с электрическим освещением. Были же - были! И газовые фонари, и керосиновые с фонарщиками, и теплый золотистый дрожащий свет, кому это мешало? А голуби! Одни эти грязные хохластые голуби чего стоят, гаже птицы нету в природе, и чего они здесь летают еще, на что надеются? Раньше я и внимания не обращал на голубей. Раньше. Но в этом городе голубь расплодился до чрезвычайности.

Пауза.

А у нас в Москве в двенадцатом году француз ворону ел! Варил и ел! Да-с!

Пауза.

А какие здесь лица. Вечером, при этом самом электрическом свете. Когда и сам порок глядит весело, не гадко, и теряются морщины, и на утро отложены заботы... Даже вечером - какие здесь лица! Господи, хоть одно, одно бы лицо, одни бы глаза, из тех, что когда-то! Диоген вздел на шест фонарь и ходил: ищу, мол, человека. Сюда бы, сюда его. Сюда бы Диогена.

Пауза.

И думают они вот что: столица, мол, мира, всемирная, мол, столица вкуса и образованности. И не только сами, пошлые, так думают. Сидит наш обыватель где-нибудь в Белеве и Жиздре и тоже так полагает. Внушили и этому бедному обывателю: всемирная столица, а вы там второй сорт. Видел бы несчастный! Знал бы он! Узнал бы этих людей. Что музеи и театры, когда здесь у каждого ровно три мысли: две об деньгах, как бы их еще заработать, и одна мысль неприличная. Музеи! Ну и что музеи?

Встает, тщательно вытирает губы и пальцы бумажной салфеткой, бросает затем ее на землю.

Грязный город. Обожаю здесь бросать разные бумажки. Пачкать этот проклятый город. Нет уж, верно говорят: гаже Парижа - только Рим. Верно говорит, кто побывал, кому пришлось.

Появляется Лукерья, с метелкой и большим совком.

Лукерья (пронзительно). Кес-ке ву фет, мосье? Дан ле буа де Булонь! Дан ле буа де Булонь!
Кастелли (не реагируя). Как я ненавижу этот французский язык. Одно это носовое подвыванье, это щебетанье противуестественное. А ведь учил когда-то французский, сперва мадам за ним ходила, потом ее мосье сменил, все это было, было, в Петергофе при Александре Николаевиче светлой памяти. И потом еще в правоведческом гордился, что парижский прононс.

Пауза. Бросает ожесточенно еще бумажки на землю, извлекая их из карманов, Лукерья сметает их метелкой.

Я ненавижу французский язык, я его забываю. Чем дольше я здесь живу, тем больше я его забываю.

Качает головой, уходит.

Лукерья глядит ему вслед, перестав мести, подбирает одну из бумажек.

Лукерья (читает вслух на чисто русском, с простонародным выговором, языке). Антон Федорович Кастелли, пристав следственных дел в отставке... Адрес в Париже - рю де Шассе...

Помолчав, торжествующе.

Антон Федорович Кастелли! Старый муж, грозный муж!

Стоит с бумажкой в руке, глядя ему вслед.

...И вот так же стоит Лукерья с бумажкой в руке, отложив метелку, только это уже не Париж 1927 года, а Россия, весна четырнадцатого, уездный город С., офицерская квартира, где стоит корнет О-в...

Корнет, видимо, чувствуя на себе пристальный взгляд Лукерьи, вскакивает на растерзанной постели, дико смотрит, с трудом приходя в себя.

Корнет (кричит) Степан! Степан!

Пауза.

Кто здесь?
Лукерья (усмехаясь) Кому же и быть-то.
Корнет. Это ты, Лукерья. Только, знаешь, не рассказывай ты мне ничего-ничего, что вчера происходило. Я и сам уже все понимаю понемножку.
Лукерья. Дело известное.
Корнет. Нет, но чтобы я еще когда... Степан! Где же это он прохлаждается!
Лукерья (хладнокровно) Степан в беспамятстве лежит. Чай, тоже человек, не животная, рассуждать может. Вы вчерась ему всю личность попортили.
Корнет. Я? Этого не может быть. Я, Лукерья, рукоприкладством не занимаюсь. Я, Лукерья, графу Толстому в Ясную Поляну писал. Собирался написать. Но граф умер. Но я толстовец в душе. И чтобы я, нижнего чина по лицу, как крепостник и бурбон... По лицу!
Лукерья. Шашкой зарубить пытались. А Степан все же тоже человек, в ем душа.
Корнет. Шашкой?

Соображает.

Шашкой! Шашка-то моя где? И ты-то как здесь, Лукерья, так рано. А? У тебя - письмо? Шашка моя, шашка. Именное, предками в боях прославленное гусарское оружие.

Лукерья хихикает, протягивает бумагу, корнет читает.

Отняли! Я под арестом! О позор, позор!
Лукерья. Потому как на сей раз, вечор вы, ваше благородие, с их благородием ротмистром Елиным...
Корнет. Я же говорил - не рассказывай мне ничего-ничего, потом. Сейчас письмо давай.

Тревожно.

Ты ведь с письмом, а то зачем ты здесь в такой час?
Лукерья. Нет письма!
Корнет (тупо). Нет письма? Ты не шути так.
Лукерья. Нет письма, и больше никогда не будет.
Корнет. Больше никогда? Как это - больше никогда? Так бывает?
Лукерья (торжественно). Поскольку вы вчерась, в безобразном виде за кулисы вломившись, револьверт свой, барышню ухвативши за шиньон...
Корнет. Не рассказывай!
Лукерья. Или же, мол, тварь, будь навек со мною и без подлостев, или пади прямо здесь от моей руки, несчастная. И шиньон весь истреплен, опять расходы. А антрепенер Кумиров-Бельведерский со страху в суфлерскую будку залез.
Корнет. Быть того не может.
Лукерья. Есть свидетели, антрепенер Кумиров-Бельведерский из суфлерской будки все-все видел, все-все слышал.
Корнет. Чтоб я ей угрожал! Ты пойми, Лукерья, ей!
Лукерья. Свидетели есть, вот Кумиров-Бельведерский.
Корнет. Лукерья, милая Лукерья... Тому, что здесь... в этой груди... нет свидетелей, так и запомни.

Пауза.

(Вдруг мрачно.) Не уходи. Уж рассказывай все. Где она теперь, с кем.
Лукерья. Так вы же сами - мол, ничего не говори, пока в себя не приду. А барышня в нынешний час с генералом Пытавиным на тройке катается.
Корнет. Все рассказывай.
Лукерья. Да что говорить-то? С елестричеством на оглобельках. Елестрические фонарики сами собой горят, барышня прямо в восторг пришли. Как в Варшаве, мол, барышня в ладошки хлопала даже. И - на тройках.
Корнет. Револьвер. Где револьвер? Ах да, оружие забрали, все отняли. Ну где тот хотя бы, Лефоше, что Степан купил на мой пари с ротмистром Елиным, тот Лефоше.
Лукерья. Степан в беспамятстве лежит. А левольверт энтот Лехоше барышня к себе забрали-с. Когда вас, ваше благородие, вчерась за кулисами вязали да тащили. А барышня еще рассмеялась - таким смехом, будто колокольчик. Таким смехом точно в пиесе "У жизни в лапах" изволят, и студенты всею галеркой аплодисманов пущают, даже изрядно.
Корнет. Довольно.

Пауза.

Матушка, матушка!
Лукерья. Что-с?

Пауза.

Сами велели - все рассказывать, как есть. То, мол, расскажи, то, мол, не говори.
Корнет. Я вспомнил. Я все вспомнил. Они тащили, она смеялась, это так.
Лукерья (вздыхает) А мундир-то парадный как извозился! Как же теперь - на главный-то смотр, при командующих! Уж я Степану каждый раз говорю-говорю: когда его благородие с ротмистром Елиным закусывают, а затем едут барышню разыскивать, парадного мундира не давать! Шинелку бы серую николаевскую, и дело с концом.
Корнет. Я вспомнил. Знаешь, вот отдай ей это кольцо, раз так. Пусть... на память... Она заплачет еще, но поздно будет. Так и передай.
Лукерья. Да уж сколько раз туда-обратно передадено.
Корнет. Заплачет, да слишком поздно будет.
Лукерья. Так и передам.
Корнет. Лукерья!
Лукерья. Да.
Корнет. Который час?
Лукерья. Шестой. Рано еще. Поскольку вам на ученья нынче не ходить, поскольку ваше благородие под домашним арестом...
Корнет. Ты-то как здесь, зачем пришла? Ты же с утра пришла, Лукерья, только что?
Лукерья. На ученья не ходить, так и поспать вам. Самое милое и благородное дело.
Корнет (тревожно). Или же вечером? Ты что, опять ночевала здесь, Лукерья? Степан!
Лукерья. Степан в беспамятстве лежит, без понятия.
Корнет. Ты ночевала здесь, Лукерья? Нет-нет, не отвечай. Я же просил - ничего не рассказывать мне про вчерашнее. А ты все-все и рассказала.

Лукерья, посмеиваясь, уходит.

Это конец, это конец... Конец - делу венец... Почему венец? Какому делу? Какие глупые эти пословицы. Ничего ничем не кончается, все длится, одно и то же каждый день и повторяется без конца, и ничего, ничего, все сначала. Я не могу больше.
Женский голос (нежно, тихо). Александр! Мой Александр!
Корнет. Ее голос, шум ее платья... Галлюсинации. Я с ума схожу, вот что.
Женский голос (ближе) Мое счастье!

И вот, запыхавшись, вбегает Анна В-ская - нарядная, сияющая. Он, рыдая, падает на колени, целует ей руки. Она обнимает его.

Анна и Корнет на его квартире.

Анна. Мой Александр, мое счастье.
Корнет (с отчаянием) Я так больше не могу. Я гибну.
Анна. Послушай, мы с тобой просто глупы, мы рано отчаялись. Не пугай меня больше так, как вчера.
Корнет. Никогда. Больше никогда.
Анна. Послушай, представим себе, что прошло три года.
Корнет. Да, да, это сразу легче.
Анна. Прошло три года, и уже не апрель четырнадцатого, а еще три года прошло. И все-все уладилось. Так ведь может быть?
Корнет. Так и будет, я знаю, иначе зачем жить.
Анна. Посмотри, какая весна, как весело. А вот прошло время, и ты сдал экзамен в академию, и генерал Пытавин простил тебя, а твоя матушка перестала гневаться, что вот ты плохо служишь и дурно живешь...
Корнет. Да.
Анна. И вот представь себе - прошло три года, и матушка твоя согласилась на наш брак... Ты написал ей обо мне, как все есть на самом деле, а не что ей насплетничали эти бездарности?
Корнет. Я напишу. Я уже собираюсь написать.
Анна. И через три года - пятнадцатый год, шестнадцатый, семнадцатый - скажем, весной семнадцатого все будет хорошо. Будет и раньше, но через три года непременно.
Корнет. Ты простила меня, ты здесь, ты пришла ко мне.
Анна (с гордостью). Я приехала на извозчике. Взгляни в окно - там стоит извозчик. И все, все могут видеть, ротмистр Елин и другие все. Все смотрят, весь, весь город, что я еду к тебе, все рты поразинули.
Корнет. Ты губишь себя ради меня.
Анна. "Кан мэм пур тужур"... Помнишь наш первый день? Кан мэм пур тужур!

Приложение N_1 к делу корнета О-ва: письмо от 18 марта 1914 года от поручика Лейб-гвардии Конного полка Михаила Ч-ва к корнету С-го гусарского полка Александру О-ву

"Любезный кузен наш Алекс, "милый предмет", как называет тебя ветреная наша кузина Софи, одним словом, опять пишу тебе, не дождавшись ответа, дорогой Сашура. Это, верно, что-то значит, что уж третий месяц ни я, ни Софи, ни матушка, ни наша строгая тетушка - никто не имеет от тебя ни строчки. Не считать же открытку, карт посталь, к матушкину Дню Ангела, за которую, впрочем, она просит поцеловать "нотр тре шер Алекс". Но к делу. Помнишь ли ты наши планы на это лето? Тут я крепко на тебя рассчитываю, даже ежели ты ради своей живописи окончательно забросил астрономию, которой мы с тобою когда-то собирались посвятить наши молодые жизни. Помнишь ли ты, что и впрямь установлено, что в августе текущего года произойдет полное солнечное затмение, которое будет, видимо, почти исключительно в пределах европейской России! За границей оно уже получило название "русского затмения". Теперь остается им еще доказать, что есть у нас также и наука, и культурная молодежь, понимающая важность подобного события. Я уже договорился в Петербурге, в Астрономическом обществе, о нашем участии в общих наблюдениях. Такого случая заявить о себе более не будет! Взял ли ты свой отпуск на август, как мы с тобой и говорили? Кузина Софи велела напомнить тебе о фанте, который то ли ты ей проиграл, то ли она тебе, но о чем идет речь, поведать отказывается. Представляю себе! Весь твой вечно брат Мика".

 

За столом - Антон Федорович
Кастелли в мундире прокурора, в правоведской фуражке. Перед ним, с непокрытой головой, стоит Корнет.

Кастелли (задумчиво) Вот еще записка... Тоже была приколота к вороту пеньюара убитой. Кан мэм пур тужур, тем не менее навсегда. Что бы это значило, подобная записка? Что эта несчастная хотела выразить?
Корнет (отрешенно). Я же показывал.
Кастелли (холодно) Молодой человек! Призываю вас! Ваша матушка приходила, плакала.
Корнет. Этого быть не может.
Кастелли. Приходила, и я никак не мог скрыть от нее... На предварительном заседании ваша бесчувственность произвела на всех крайне тяжелое и серьезное впечатление. Не смог скрыть от нее. Она молила, плакала, а что я мог обещать? При таком нынешнем вашем поведении. Молитесь, говорю, уповайте. Не возбраняется.
Корнет (вяло). Все же странно... Ваш предшественник... ну тот следователь, молодой, с баками а-ля Рудольф... он хоть сесть мне предлагал... А? Пожалуйста, говорит, курите... А тут вы словно лично на меня, я ж вас первый раз вижу... Впрочем, решительно все равно.
Кастелли (злобно). Все равно! Все равно! Не лгите - хоть себе самому! Все хватаетесь за что-то, лохмотья байронического плаща, к вам нейдет. Ролю-то разыграли уже! Женщину, молодую, цветущую, пусть отчаянного поведения, но факт! - лишение жизни. Прямо в сердце, рука не дрогнула.
Корнет (шепотом). Я протестую, отчаянного поведения. Не отчаянного, нет. Мы хотели вместе. Все равно!
Кастелли (после паузы, перебирая бумаги, официально). Но вы-то живы, а? "Все равно!" А рука-то - себе когда в лоб - дрогнула, а? Себя-то пожалели? А ее?
Корнет. Я же показывал.
Кастелли (стучит чуланом по столу). Показывал! Рассказывал! Доказывал! Вы лжете! И будто один всего патрон был, лжете!

Пауза.

(Снова холодно.) Денщик ваш, Степан, при понятых и дворниках объявлял, будто собственноручно, по прямому вашему приказанию, заряжал этот револьвер системы Русский Лефоше. Им же, означенным Степаном, и был в целях подготовки вами убийства и куплен этот револьвер. Вот показания Степана: "Барин его благородие не желал осквернить фамильного своего прославленного оружия сей недостойной кровью презренной особы".
Корнет (растерянно). Как странно все это... Вот, скажем, презренной. Я не мог так говорить о ней, никогда. Уж это одно и оттого ясно, что все неправда. Тот, с баками, мол, закуривайте, успокаивайтесь... А вы так смотрите на меня... И что Степан, как это? Там был мой пари с ротмистром Елиным, оттого и револьвер... Это любой в полку знает...
Кастелли (разглядывает его) Сколько в вас росту вершков? Да не отвечайте. Скажем, я выше вас, это видно невооруженным взглядом.

Пауза.

Как вообще с таким вашим ростом - в кавалерию? Как удалось? Протекция? "Какой-нибудь улан гвардейский там подмахнул стишок злодейский"... Кто это написал, знаете?
Корнет. Я ничего не понимаю.
Кастелли (отворачиваясь от него) Не знаете. И этого не знаете.

Пауза.

Кан мэм тур тужур - тем не менее навсегда... Про что это? А? Только мне не надо, знаете ли, про вечную и необыкновенную любовь. Это припасите для присяжных, разжалобить, а мне - правду и ничего, кроме правды... Слышите? Довольно с меня! Фантазии разные, догадки... Я знать хочу! Понимаете? Все как есть.
Корнет (удивленно). Но я вам, кажется, никогда ничего...
Кастелли. Пьяница-гусар в припадке животной ревности... Уж для ревности-то покойная поводов - хоть отбавляй, а? Пьяный гусар, распутная женщина, животная ревность... Вот голые факты, и ни один Плевако! Ваша матушка ведь уже хлопотала, чтобы защищал сам Плевако?
Корнет. Мне ничего не нужно - теперь.
Кастелли. А я ему и говорю: отчего вы считаете, что это загадочное дело? Помилуйте, какие загадки? Пьянство и разврат, покойная вовлекала подследственного в разврат, или он ее вовлекал... Кухарка убитой Лукерья дала на повальном обыске подробные показания о притоне на Новгородской улице, об оргиях убитой с вами - да и не только с вами, об афинских, так сказать, ночах. ..
Корнет (спокойно). Только со мной, ежели хотите знать. Я был единственным.
Кастелли. А генерал Пытавин?
Корнет. Это всего лишь толки. Там ничего не было.
Кастелли. И вы верите этому.
Корнет. Конечно.

Пауза.

Я знаю это. Я был один для нее, как она была одна для меня.
Кастелли. А вот упомянутая уже кухарка Лукерья показывает, будто находится с вами в связи, неоднократно ночевала у вас на квартире, а в настоящее время беременна от вас. Что наши присяжные скажут на подобный факт? И как теперь быть с вашей довольно неуклюжей версией защиты - мол, не вполне удавшееся двойное самоубийство, от великой и несчастной любви? А? Не угодно ли вам этот финик принять?
Корнет (с испугом). Лукерья. Но там же Степан... Впрочем, не знаю. Ничего не знаю.
Кастелли. С ротмистром Елиным знакомство водите?
Корнет. Конечно. Ну, не дружба, конечно... Хотя, может быть, как раз и дружба? Много времени вместе, каждый день... Пожалуй, дружба. Как ни есть.
Кастелли. Он знал о ваших отношениях с нею? С означенной убитой Анной В-ской?
Корнет. Ну да, пожалуй, и дружба. Это так мы только думаем, что и дружба вся впереди, что будет, как в детстве. Знал, да. Он славный, Елин, не хуже никого. Уж не хуже меня.
Кастелли. Вот из его показания: "Подследственного знаю, и никогда не верил, чтобы такая женщина, как Анна, могла им интересоваться. Достаточно было увидеть их вместе... Он буквально навязывал ей себя, неоднократно угрожая при свидетелях, таких, например, как известный провинциальный антрепренер Кумиров-Бельведерский. А убитая не только не питала к нему никаких чувств, но, по моему мнению, как женщина со вкусом, испытывала к нему даже некоторое отвращение..." Что скажете?
Корнет. Ничего.
Кастелли. Почему?
Корнет. Отказываюсь давать пояснения к этим показаниям.
Кастелли (вдруг). Что, он тоже с нею? Ротмистр Елин?
Корнет. Я не понимаю, о чем вы.
Кастелли. Значит, домогался. Ротмистр Елин тоже домогался. Какая отвратительная женщина.

Пауза.

Что ж вы не возмущаетесь, не кричите, будто ротмистр Елин, ваш друг, по вашим словам, просто завидовал вашему счастью? И какому счастью? А?

Пауза.

А тут еще - он же с нижних чинов в службе, этот Елин... Вся японская кампания... И - мальчишка-корнет, аристократишка, такая семья, и Николаевское училище... А?
Корнет. Я отказываюсь давать пояснения к показаниям ротмистра Елина.

Пауза.

Кастелли (перебирая бумаги) Показания ротмистра Елина... Показания провинциального антрепренера Кумирова-Бельведерского... Лукерья-кухарка... Денщик Степан - про револьвер Лефоше... Есть свидетели. Есть, есть свидетели. Свидетели всегда есть, молодой вы человек!

Пауза.

Ну? Что вы молчите? Чем все это пахнет, а? Что же вы молчите - будто вам и впрямь все все равно, будто вы и впрямь ее любили?

Пауза.

Корнет (нехотя). Много странного... да... очень...

Пауза.

Я был все для нее, она была все для меня, и ничего больше.

Пауза.

Если начать думать, то ничего не понимаешь. И как объяснить? Вы говорите - записки. Я сам не понимаю, почему такие записки. Вот глядите. Я эту - потом, когда она лежать осталась - отколол от ее ворота. Она намеренно так - все написать и приколоть записки на грудь, мол, для человечества. Она специально так хотела, все написать. Когда человечество обнаружит наши тела и все все поймут...

Кастелли берет у него из рук записку.

Почему, когда все рассказываешь, как оно было, получается совершенно нелепо и неправдоподобно.
Кастелли (изменившимся голосом). Ее почерк.
Корнет. Ну да, ее почерк, я сам видел, как она писала. Я был с нею. Я еще тогда вскользь подумал: о чем это она?
Кастелли (читает вслух, медленно). "Боже мой, Матерь Божья, этот человек снова заманил меня в ловушку, уже второй раз. Выхода нет. "Старый муж, грозный муж..."
Корнет. Видите? И никто не понимает. Я не понимаю, какая ловушка, она сама умоляла, что единственный выход, чтоб нам не расставаться никогда. Матушка, напротив, твердит все, будто меня опутали, затянули в сеть, будто это меня в ловушку... Она никогда не понимает!

Пауза.

Она, конечно, замечательная женщина, моя матушка. "А главное - поди-ка послужи!", служба Отечеству, шесть поколений военных... Не баловали меня, нет, никогда, таковы принсипы. И в этот полк, а не как кузена Мику - в лейб-гвардию. Матушка замечательная женщина.
Кастелли. Старый муж, грозный муж - кто же это?
Корнет. Какая-нибудь роль из пиесы.

Пауза.

Вот, я знаю, - вы сейчас невесть что решите, будете искать еще кого-то. А никого не было. Еще какого-нибудь "мужа", неизвестно чьего, приплетете. Вы же все буквально, и еще все записываете потом, а все не так, никто не знает.
Кастелли. "Этот человек заманил меня в ловушку, уже второй раз..." Был и первый, вот что получается!
Корнет. Я был ее муж. Никого больше и быть не могло. Не верьте, если вам скажут. Все это обывательские толки, генерал Пытавин и другие. Не верьте обывательским толкам.
Кастелли. Старый муж, грозный муж, так издевательски. Вот как. Старый муж.
Корнет. Как все было, я показывал неоднократно. Это я застрелил из револьвера системы Русский Лефоше артистку Анну В-скую. Застрелил по ее собственной и самой горячей просьбе, перед тем как застрелиться самому... Ибо судьба наша ничем иным разрешиться не могла. Любовь наша, взаимная, разделенная любовь, становилась все безысходней. Матушка моя отказала в разрешении на брак с нею...
Кастелли (поднимает голову) Можно подумать, вы его и впрямь исправили, это разрешение?
Корнет. Мы хотели уехать в Париж. Снять мундир. Ей бросить сцену. Я ведь живописи учился, собирался учиться. Матушка говорит - шесть поколений военных, честь мундира, все герои, родословная, ордена и победы. Но сейчас уже ясно всем, что войны не будет и что в нем, в мундире, когда новое искусство и Париж? Я бы писал ее маслом, сангиной бы рисовал. Я когда сюда в полк получил назначение, я целый ящик привез сангины... Но мы так и не уехали в Париж. Не знаю почему. И все шло. Дурной конец - это когда ничего ничем не кончается, сказала она. Я всегда делал все, как она хотела, все, все. Я обнял ее одной рукой. Револьвер был действительно Русский Лефоше, очень скверный, куплен на пари на толкучем рынке моим Степаном. Уж этот Степан, глупое животное, такой скверный револьвер? И как этот револьвер вообще оказался на нашей той квартире, на Новгородской, если она клялась, будто выбросила его! Револьвер стоял на "сюр" - безопасно. Я поцеловал ее еще раз и переставил на "фе", на огонь...
Кастелли (кричит) Замолчите? Я знаю французский порядочно, замолчите?

За столиком бистро - парижского уличного кафе сидит Кастелли в своей фуражке, рядом стоит Лукерья, в фартучке и наколке.

Кастелли (брезгливо). Нету в мире глупее и пустее народа, чем здешние французы. Разве что немцы, итальянцы, англичане и турки!
Лукерья (сияя). Ля мейор кюизин рюсс иси, мсье. Шер мсье, дэ "битки" а-ля казак, дю "боршш" натюрель...
Кастелли. Что смотришь! Я сам по матери немец, по одной бабке француз, в Петергофе родился. Уж я знаю, что говорю.

Лукерья вытирает столик.

Турки - бестии тонкие. Вот в двадцать втором, в Константинополе... Ты была в Константинополе?
Лукерья (сокрушенно). Кес-ке ву дит, месье.
Кастелли. Была, значит, как и мы все. И Крым и Рим повидали, как говорится. Знаешь, о чем я. Хитрые бестии продувные, и это же наш, наш Константинополь! Наш исконный город. Наши князья еще в десятом веке... "Твой щит на вратах Цареграда"... Знаешь, о чем это? Царьгород! Понимаешь, наш Царьгород! Все профукали, а тебе и невдомек!
Лукерья. Ле мейор солианка э боршш, шер месье.
Кастелли. Я зачем с тобой связался? Зачем с лестницы не спустил? Я же здесь ни с кем, вор на воре и подлецы. А тебя - сделал вид, что узнал, чтоб с тобою, дура, разговаривать, а ты и не помнишь ничего, незадача.
Лукерья. Только у нас настоящая русская масленица - блины, шашлык, битки а-ля казак.
Кастелли. Договорились! Масленица - с битками! Каково? Это же мясопустная неделя, дурища ты беспамятная! И мясная пища возбраняется, а подходит только сырная да рыбная! Так вы все здесь позабудете, и что тогда?

Пауза.

Помню ту весну. Снег уже начинает таять, уже необратимо, уже весна... И брызги из-под лошадиных копыт, и лихача помню с первыми в городе фонариками на оглоблях... Помню платье, оно как-то особенно шуршало. А шубка всегда нараспашку, потому что - вечно спешка, всюду опаздывать, все впопыхах... Но платье я помню. Особенный шелк такой... Грогроновое черное платье. Когда женщина в таком платье, то руки ее и плечи точно живой мрамор.
Лукерья. И вовсе даже не грогроновое было платье, а гродафриковое. Совсем другая вещь выходит. И вовсе не шуршало оно, а так шумело. И пуговички гранатовые...
Кастелли. Не гранатовые, а агатовые! Не путай меня! Я все помню! Память у меня профессиональная, я известный юрист! Молчать!
Лукерья. Память милое дело. А как Степан в беспамятстве лежал, а тут с дворником повальный обыск снимали. Скажи, мол. Русский Лефоше, что да откуда. Он - кой-как, слова не понять, а вы - и писать губерния, все на бумажечку... Милое дело.
Кастелли (с тоской). Не путай меня. Не могло быть такое.
Лукерья (сладко). Масленитса рюсс исий, мсье. Дэ битки, шашлик...
Кастелли. Для того ли я тебя в этом темном и тесном городе встретил и не прогнал, как всех, чтобы ты меня путала? Платье - грогроновое. Пуговички - агатовые, глазастые. И кудряшки сзади на шее. И снег из-под копыт. И весна, та весна, все это было, было, не путай меня, было, было.

 

Квартира Анны В-скои.

Она сидит в утреннем неглиже у зеркала. Входит Лукерья, на распяленных вешалках несет платье.

Анна. Знаешь, Лукерьюшка, как на мне вчера ночью пеньюар загорелся. Я как-то задумалась, а тут от свечи...
Лукерья. Вот-с, в лучшем виде. Даром что весь-весь турнюр их благородие вчерась изодрали. Только пуговичек двух недостает. Вчерась утеряли, уж Кумиров-Бельведерский ползал, искал, а нет как нет. В здешней лавке таких глазастых пуговичек и не бывало, чтоб с таким ободком.
Анна. Ну а я, Лукерьюшка, не сегодня-завтра в Париж уеду. Там все. В Париж, в Париж. И пуговички, и все.
Лукерья (озабоченно). Весь шиньон попорчен.
Анна. Он как придет сегодня, Лукерья, я его проучу. Он войдет, вон там станет... А тут я это кольцо, что он мне отдал... Я с великолепным презрением подарю тебе. Мол, тебе в самый раз, Лукерьюшка! Но это только так! Поняла?
Лукерья. Чего уж тут не понять.
Анна. Я брошу кольцо на пол - мол, возьми и носи, а ты поднимешь. Мол, спасибо, барышня. Но кольцо потом мне отдашь! Оно мне жизни дороже! Он же, непутевый, для меня все - и брат, и сын, и все, у меня ведь ничего, никого нету. И он так мне верит, Лукерья. Ведь это ничего, что он мне так верит?
Лукерья. Все волосы наверх забирать?
Анна. Как всегда, и чтоб вот здесь кудряшки. Отчего бы это, Лукерья, мужчины так любят, когда сзади на шее кудряшки? Отчего это мужчинам нравятся не вполне модные прически? Они любят, когда здесь кудряшки, и один и второй, и оба именно сюда целуют и говорят одинаковое. Это даже удивительно, я так тебе скажу.
Лукерья. Шиньон весь, весь попорчен.
Анна. Я хочу только одного. Тебе скажу, но это секрет, и важное! Страшный, стыдный секрет, никому, да? Я хочу остричься, Лукерья. Выстричь челку, и вот здесь, и сзади все остричь, косу, все. Что ты так смотришь? Ну да, да, только синие чулки и стригутся. Я не синий чулок. Хотя - может быть, я мечтала быть синим чулком, ходить одной по улице в любую погоду, служить на телеграфе, строго взглядывать на мужчин... Но я должна носить не вполне модную прическу, чесать, чесать волосы, плести косу, укладывать шиньон наверх, долго, долго.
Лукерья. Все, все сделаем, в лучшем виде.
Анна. И все оттого только, что кому-то - и одному и другому - нравится сзади в шею целовать. Как это скучно, Лукерья.
Лукерья (напевает).
Вот за офицером - бежит мамзель,
Ея вся цель,
Чтоб он в нее влюбился,
Чтоб он на ней женился...
Анна. Какая песня глупая.

Пауза.

Здесь остричь, а еще челка, и тряхнешь если головой, волосы разлетаются.
Лукерья. Барышня, я вам опять больно сделаю, сидите смирно.
Анна. А вот послушай, Лукерья. Есть тут тоже одна барышня, молода, но так много страдала. И вот, к примеру: с рождения она католичка, потом вышла замуж, а еще потом бежала - и другую фамилию. Ном де гер, как в Париже говорят, сценическое имя, она же актрисой стала. Но вот если теперь принять православие, это так делают, и венчаться уже под сценической фамилией? Так Мамонт Дальский поступал. Один раз венчался как Дальский, знаменитый трагик, другой раз как еще кто-то там. И Париж, и никто не узнает.
Лукерья (напевает).
Чтоб он в нее влюбился,
Чтоб он на ней женился...
Но офицер ее не замечает
И удирает во весь карьер...
Анна. Как приятно с тобой, Лукерья. Милое женское общество. А то все с мужчинами да с мужчинами, все время...

Пауза.

Да если и чтоб жениться? Нет, в самом деле? "При любви, мол, это не имеет никакого значения". Хорошо, ежели не имеет, так можно и повенчаться. Ведь все можно, Лукерья, если захотеть. Это раньше я не знала этого, что все можно, но теперь знаю.
Лукерья. Самое милое дело. Но тут ходит еще одна, в прислугах во всю жисть. И не знает, наверное, барышня, уж извините - тяжела или нет!
Анна (смеется). Есть приметы?
Лукерья. Есть приметы, есть, но не знает наверное еще. И как она сделала, послушайте, барышня: солдату-денщику сказала - мол, не изволь сомневаться, твой младенчик, и барину, офицеру, также намекнула. Ведь кто их знает? Когда двое, то как же наверное угадать? Правда, барышня? А сама она живет себе в прислугах, ждет, глядит: что-то будет, что-то будет...

Приложение N_2 к делу корнета О-ва: письмо от З апреля 1914 года от поручика Лейб-гвардии Конного полка Михаила Ч-ва к корнету С-го гусарского полка Александру О-ву

"Любезный кузен наш!
Ну, здравствуй, таинственный Сашура! Ленив, что ли, ты стал писать, ну да ладно. Тетушка вот тоже жалуется... впрочем, молчу. Давай о деле. Наше Русское Затмение на все лады растаскивается вездесущими газетами и газетками. Признаюсь, не могу удержаться от какого-то нехорошего чувства, слегка похожего на ревность. Я так давно жду этого дня - 8 августа четырнадцатого года, это мой день, и тут же кричат о нем на любом перекрестке! Подумай, какое событие среди всей нашей жизни. Ведь следующее затмение на нашей территории публика сможет наблюдать только в 1954 году, а что касается двадцать первого века, так полных солнечных затмений в России вообще не будет. Оживление среди образованного общества колоссальное, крупные приготовления среди русских астрономов, которые, можно сказать, впервые снаряжают такое большое число богато оборудованных экспедиций. Есть, пожалуй что, и интерес даже в простом народе, который до сих пор относился к затмениям с некоторым суеверием и страхом. Но, видя эту веселую и энергическую подготовку к Русскому Затмению, невольно начинаешь больше уповать на благодетельную силу прогресса. Помнишь ли ты еще наши вечные споры тогда, в дортуаре Николаевского училища? Кузина Софи, к несчастью, попала под влияние этой несносной кокетки Зизи. Их разговоры невообразимы. Обе, правда же, твердят, что невыразимо любят тебя, и хихикают при этих словах преглупейше, как, впрочем, и следует в их возрасте. Вечно и всегда твой брат Мика".

 

Квартира Анны В-ской.

Анна перед зеркалом, Лукерья причесывает ее. Входит Корнет О-в, в белом парадном мундире, останавливается в дверях.

Анна (не поворачивая головы, подчеркнуто - Лукерье). Будь внимательна, милая. Не отвлекайся на разные пустяки.
Корнет. Анна, послушай, я сейчас должен уехать.
Анна. Это очень важно, Лукерья, быть милой, уступчивой и причесанной к лицу - все, что остается такой женщине, как я, которая одна на свете.
Корнет. Это в последний раз... Думаю, что в последний. Эта, знаешь, невыносимая рутина, этот парадный смотр, шагистика, все эти маневры с воображаемым противником... А потом уже сразу думать о Париже. Я замещаю ротного на этих маневрах, не знаю уж, за что такая честь. Неужели матушка написала генералу Пытавину? Очень ответственный смотр, с их точки зрения. Как все надоело, Анеля, в Париже я буду писать маслом на пленэре и рисовать сангиной твой портрет.
Анна. И прошу не говорить мне "ты", и по какому праву своим ключом, в любое время? Если я так несчастна, значит, со мною можно все? И еще я знаю, что вы вовсе не писали вашей маменьке обо мне.
Корнет (мрачно). Кумиров-Бельведерский. Вечно Кумиров-Бельведерский.
Анна. Да, есть добрые люди, жалеют меня в моем несчастии. Я же актриса, я полька, и вот я открыто живу с русским офицером! Как мне теперь показаться в Варшаве? Публика освищет меня. Матерь Божья, ты знаешь, чего мне стоило начать независимую жизнь. Ты знаешь, из какого ада удалось мне вырваться, что я пережила.
Корнет. Не рассказывай мне ничего, не надо.
Анна. Честь мундира! Вечно я слышу этот бред про какую-то честь какого-то мундира, смешно, уже двадцатый век, слава Богу! Конечно, это важнее, чем моя честь. Или вы полагаете, будто у меня нет чести? Вы тоже так полагаете, вы?
Корнет. Анна, ты для меня больше, чем жизнь.
Анна. Ну так напишите матушке обо мне?
Корнет. Я собираюсь. Я напишу. Я выйду в отставку. В сущности, я мечтаю снять этот проклятый мундир.
Анна. Нет, тот первый купил меня по дешевке, за три копейки. Я была сирота, маменька бросила нас, папеньку должны были судить - за растрату казенных денег,