История одного преступления

 

 

 

 

 

                                                                                        ОЛЬГА МИХАЙЛОВА

 

 

                     ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

                                            или

                                    ТРИ СМЕРТИ

                                      

                                            Пьеса

 

 

Действующие лица:

 

Столыпин Петр Аркадьевич, председатель правительства России, человек высокого роста, с умными и твердыми глазами, с бородой, немного расчесанной на обе стороны, и с большим открытым лбом; правая рука немного искривлена в кисти и обращена во внутрь.

 

Толстой Лев Николаевич, граф, писатель, старик с пронзительными глазами и знаменитой седой бородой.

 

Яншин Владимир Васильевич, адвокат, внешности самой заурядной.

 

Крюкова (в девичестве Павшина) Марья, крестьянка тридцати восьми лет, подсудимая, красавица.

 

Нефедов Иван Иванович, секретарь П.А.Столыпина, довольно молодой чиновник с интеллигентным лицом.

 

Федосья, прислуга адвоката Яншина, в диапазоне от «ягодки опять» до старухи.

 

 

 

 

Возможно, но не обязательно, всё действие пьесы происходит на фоне оперы Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». В Тмутаракании бас Салтан подслушивает девичью болтовню и скоропалительно женится на одной из разговорчивых девиц; сестры невесты- сопрано ей завидуют, отправляют подменное письмо о «неведомой зверушке», которую родила царица вместо нормального наследника, и Салтан шлет указ «И царицу и приплод в бочке бросить в бездну вод». Потом выросший в бочке тенор Гвидон правит в чудном граде Леденце, но тоскует по родине и по отцу. Ну, а в финале, когда все голоса счастливо воссоединились, царь Салтан, совсем по Толстому, прощает на радостях злых меццо- сестер с Бабарихой.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Нестарый еще господин, лет под сорок, самой заурядной внешности, с лицом растерянным и тревожным, Владимир Васильевич Яншин выходит к зрителям с ворохом бумажных листков в руках.

 

ЯНШИН. Что я могу сказать? Особенно теперь по прошествии времени и всех ужасных событий, о которых имею здесь, в Пензе понятия не больше вашего? Я участник, так сказать, действующее лицо этой истории, у которой есть развязка, а действия-то как раз и нет. Точно, как в жизни: вроде живешь, живешь,  ничего особенного не происходит, и вдруг – бац!- и умер. А я в это дело замешался, не знаю, как, но причастен…

 

Яншин смотрит в зал, ища сочувствия, облизывает сохнущие губы, роняет один из листков, который плавно опускается на сцену, нагибается, чтобы его поднять, роняет другой, подбирает, старается выровнять нетолстую пачку.

 

ЯНШИН. Знаете, что это у меня? Не поверите. Как доказательство принес. Собственноручные письма Льва Толстого и Столыпина. Да, да, председателя правительства России и величайшего гения русской словесности. Они писали мне. Мне – никому не известному пензенскому адвокату! Вот они – эти россыпи драгоценных мыслей, этот кладезь идей. Я вчитывался в каждое слово, можно сказать: выучил наизусть. И на что они мне теперь?

 

Яншин роняет письма, и, не глядя на разлетевшиеся листки, делает шаг вперед.

 

ЯНШИН. Всё началось летом тысяча девятьсот десятого года. Дали мне подзащитную – крестьянку Пензенской губернии, Краснослободского уезда, села.., в общем, не важно. К черту подробности. Тем более тогда я и не думал, что из этого выйдет.

 

 Яншин подбирает несколько листков, несет их к своему столу, кладет в папку.

 

ЯНШИН. Ну, так. Всё, как обычно. Читаешь материалы дела и диву даешься.  Кто убил, понятно. Почему убил – не важно. (Кричит) Федосья! Будут спрашивать, я уехал в Дом предварительного заключения.

 

Вытирая руки фартуком, входит прислуга Федосья, сокрушенно покачивает головой, замечает листки на полу, подбирает.

 

ФЕДОСЬЯ. Опять по крестьянскому делу?

ЯНШИН. Бумаги мои не трожь. Сколько можно тебе говорить: они судебные, важные.

 

Пожав плечами, Федосья подает ему листки.

 

ФЕДОСЬЯ. Чего там важного? Мужик у мужика оглоблю украл, да этой оглоблей его и пришиб? Денег у них, отродясь, не было и не будет. Не нажить вам так капиталов, барин, не нажить. На господские дела переходить пора.

 

Яншин только молча машет на неё рукой и выходит, прихватив бумаги.

 

А в тюрьме, в камере свиданий у стены покорно стоит Марья Крюкова. Яншин раскладывает на столе бумаги, старательно не глядя на ее нежное лицо и внимательные, манкие глаза.

 

ЯНШИН. Да ты садись, садись, что я тебя каждый раз уговариваю.

 

Марья садится на краешек стула, внимательно смотрит на Яншина.

 

МАРЬЯ. Вот вы говорили – защищать меня поставлены. А я в толк не возьму: от кого защищать-то? Тут, в тюрьме кругом караульщики, все двери на запорах, на что мне защита?

 

Яншин поднимает голову, смотрит на Марью, и, заглядевшись, не сразу находит слова.

 

ЯНШИН. Защита… Защита - что значит? Значит, должен я заступаться за тебя перед судом, не давать в обиду.

МАРЬЯ. Да какая же мне от суда может случиться обида? Им меня казнить положено, вот они и будут казнить. На то и суд.

ЯНШИН. Что ты такое говоришь? Суд не казнить, суд разобраться в деле должен: кто прав, кто виноват.

МАРЬЯ (недоверчиво улыбаясь). Ай, бросьте. Какой суду в этом интерес? Мы ж не родственники.

ЯНШИН. Ты пойми: суд все обстоятельства дела рассмотреть должен. Какое было преступление, и кто его совершил.

МАРЬЯ. Я совершила, меня и судить. А какое было преступление, всё село сбежалось поглядеть.

ЯНШИН. Для суда важно, по какой такой причине ты это совершила? Как я буду тебя защищать, если сам до сих пор этого не понимаю?

МАРЬЯ. Да к чему же это? Дело семейное, убила и убила. По злобе. И весь сказ.

ЯНШИН. Да не может тебе быть всё равно, какое решение суд вынесет. Ведь от этого зависит твоя жизнь!

МАРЬЯ. Какая теперь моя жизнь? Мне-то рай готовый: огни негасимые, муки нестерпимые!

ЯНШИН. Ты, Крюкова, прежде срока себя не хорони. Тебя еще судить будут.

МАРЬЯ. Чего меня судить. Меня казнить надо по справедливости.

ЯНШИН. Суд разберется и решит по закону.

МАРЬЯ. Закон – это ваша мужская справедливость. Наша, бабья совсем другая.

ЯНШИН. Как это может быть другая справедливость?

МАРЬЯ. А просто. Как вон у погоды. Работал, работал мужик до седьмого пота, по справедливости ему большой урожай положен. А тут засуха, или вымокло всё, и пропал урожай. Несправедливо? Только у солнца или у дождя своя справедливость. Вот бабья справедливость к этой поближе будет.

ЯНШИН. Что ты мелешь? Мне материал для твоей защиты нужен, а не деревенская философия. Ты мне, Марья Крюкова, честно скажи, как было дело?

МАРЬЯ (заученно повторяет то, что уже говорила). Да уж сколько раз всем сказывала: взяла топор и свёкра моего, Петра Григорьева Крюкова убила. Топор тот урядник прибрал, сказал: для суда. А муж мой Тихон Крюков тут ни причем, его и дома тогда не было, загулял в соседней деревне.

ЯНШИН. Ты хоть понимаешь, что такое убийство?

МАРЬЯ. Да разве это дело мудреное?

ЯНШИН. Убийство – это такое действие, от которого происходит смерть человека.

МАРЬЯ. Это вы кому разъясняете?

ЯНШИН. Значит, утверждаешь, что убила.

МАРЬЯ. Да что тут утверждать, когда его закопали давно?

ЯНШИН. Утром убила?

МАРЬЯ. Утром. Встала, значит, со скотиной убралась и убила.

ЯНШИН. А соседи показывают, что скотина ваша, когда муж твой Тихон вернулся и народ созвал, криком кричала

МАРЬЯ. Со страху. Она, скотина тоже дурное чувствует.

ЯНШИН. Пусть. Пусть скотина кричала со страху, но вот кровь… Ты где его убила?

МАРЬЯ. В горнице. Там он и лежал, зарубленный.

ЯНШИН. А почему кровь и на пороге и в сенях обнаружили?

МАРЬЯ. Натекла.

ЯНШИН. В сени? Через порог?

МАРЬЯ. Люди на сапогах растащили.

ЯНШИН. А не врешь ли ты, Марья?

МАРЬЯ. Зачем мне врать? Я убила, мне и ответ держать.

ЯНШИН. А может, ты кого выгораживаешь?

МАРЬЯ. А некого мне выгораживать. Сын мой Григорий Тихоныч еще с вечера в монастырь ушел к старцу. Его там люди видели. И старец подтверждение дал. Муж в соседней деревне на чужой свадьбе загулял. Там, считай, вся свадьба в свидетелях. А больше в нашем семействе никого и нету, сами четверо жили.

 

Яншин с тоской смотрит на Марью Крюкову.

 

ЯНШИН, Ну, хорошо, тогда, может, было у тебя в то утро помрачение, а теперь ты раскаиваешься?

МАРЬЯ. Батюшка, не мучай ты меня. Скажи судьям, чтоб казнили поскорей. А разговоры эти – дело пустое. Мертвого с того света не воротишь.

ЯНШИН (обрадовано). Значит, раскаиваешься и жалеешь о сделанном?

МАРЬЯ. Кого мне жалеть? (насмешливо) Свёкра-батюшку? Ну, уж нет! Может, это и грех, а я рада, что убила – отделалась.

ЯНШИН (вскакивает). Дура! Дура! Какой день бьюсь, а ты всё дура! Ну, как такую дуру защищать?!

 

И адвокат в гневе выбегает.  Марья, встав со стула, кланяется ему вслед.

А дома Яншина встречает Федосья, в подоткнутой юбке домывающая полы.

 

ФЕДОСЬЯ. Что, барин, такой взъерошенный? Натешились, назащищали народ-то?

ЯНШИН. Это не народ, это урод! Я, говорит, виновата, казните меня. Это что? Это нормально? Как при таких показаниях мне работать? Сам дурак дураком выхожу. Ни одного дела не могу выиграть. Посмешищем на всю Пензу стал. Вон, говорят, идет защитник, который никого не сумел защитить.

ФЕДОСЬЯ. А я что вам твержу? Господские дела чистые, денежные. Господа свой интерес всегда помнят, и на свою защиту горой встают. А эти, бестолковые только страдать горазды.

ЯНШИН. Нюхом чую: что-то с этой Марьей не так, не убивала она. А уцепиться ни за что не получается. Ума мне не хватает разобрать это дело. Хоть вовсе бросай адвокатскую практику – не по Сеньке шапка.

ФЕДОСЬЯ. Ну, ума вам, барин, не занимать. Кабы у вас вполовину денег было, сколько ума, сами бы взаймы давали и горя не знали.

 

Но Яншин уже не слушает.

 

ЯНШИН. Занять… Занять ума… Как же я раньше-то…К умным людям писать! Ведь ежели я в таком деле, где все улики налицо, и признание имеется, всё переверну и невиновность Крюковой докажу, я же первым защитником России выйду! Федосья.. Ну, Федосья!..

ФЕДОСЬЯ. А что Федосья? От Федосьи одна польза.

ЯНШИН. Кому же писать? Губернатору? Нет, мелко, мелко… Государю?

ФЕДОСЬЯ. Окститесь!

ЯНШИН. Верно, перебрал. Значит, в правительство и кому-нибудь общественному, кто за народ всегда стоит… В Думу? Нет, Дума дрянь, никакой пользы. Нужна знаменитость… Да! Знаю!

 

 Он бросается к своему милому, надежному столу и принимается писать.

 

ЯНШИН. Глубокоуважаемые! Ваше превосходительство! Ваше сиятельство! Пишу вам, как лучшим умам, как власти и совести российской. Лев Николаевич! Петр Аркадьевич! Помогите! Как осудят Марью Крюкову, тогда только царь помиловать сможет. Да захочет ли еще, Бог знает. Но пока до суда время есть, умоляю – вмешайтесь! Чувствую, что-то здесь не то, наговаривает на себя баба. А ума не хватает за ниточку потянуть и всё это дело распутать. Вы знатоки законов и душ человеческих, помогите! Ведь все улики против неё, и сама она против себя. А невинного казнить, это ж… это… Нету у меня такого слога, чтобы выразить. Понимаю, таких дел по России тысячи, но может, в другом месте хоть следствие поосновательней ведут. А у нас получили признательные показания, и довольны: значит, вот он преступник, можно судить. У вас, великих людей, конечно, масштабы, вы народ миллионами считаете, а для меня и одного человека спасти – уже хорошо. Только вижу – не справляюсь. И жалко мне эту глупую бабу. А что до общегосударственного значения данного дела, так если с этой Марьей разберемся, спасем её, всей России будет урок: мол, велика страна, а каждый человек в ней на счету, любой большим людям дорог. Остаюсь, с глубочайшим почтением, покорнейший слуга…

 

Яншин сворачивает исписанные листки, сует их в конверты, запечатывает.

 

ЯНШИН. Федосья! Немедля беги на почту, пока не закрыли. Отнеси эти два наиважнейших письма и попроси отправить заказным, ценным. Да руки у тебя чисты ли?

 

Федосья вытирает руки о фартук, и только после этого Яншин по одному передает ей письма, как бы раздумывая в последний момент – стоит ли посылать?

 

ЯНШИН. Это графу писателю Толстому, а это – председателю правительства России самому Столыпину.

 

Федосья быстро кладет письма назад на стол и прячет руки за спину.

 

ФЕДОСЬЯ. Не возьму.

ЯНШИН. Как это не возьмешь? С ума сошла?

ФЕДОСЬЯ. А вот как раз и не сошла. К правительству не понесу.

ЯНШИН. Да отчего?

ФЕДОСЬЯ. Так заарестуют. Скажут: какое право имеешь правительство беспокоить? У него что, кроме тебя, своих дел нет, у правительства-то? Возьмут прямо на почте под белы руки…

ЯНШИН. У кого это белы руки? И потом при чем тут ты?! Это мои письма, служебные.

ФЕДОСЬЯ. Коли служебные, зачем сами на марки тратитесь?

 

Яншин берет со стола письма и решительно всовывает их в руки Федосье.

 

ЯНШИН. Так, хватит рассуждать. Иди, куда велено. А не будешь слушать, это получится бунт. Понятно?

ФЕДОСЬЯ (уходя с письмами). Теперь не крепостное время. Всякий свое суждение может иметь.

 

А серьезные мужчины заняты делом: сидят каждый в своем кабинете, каждый за своим уютным письменным столом,  и сосредоточенно пишут, пишут, пишут. Поскрипывают перья, шелестят сменяемые листы бумаги. Хорошо. Покойно. Умственно.

Наконец, Петр Аркадьевич Столыпин, устало, откладывает перо и поднимает голову.

 

СТОЛЫПИН (секретарю). А вы что думаете об устройстве жизни, Иван Иванович?

СЕКРЕТАРЬ (продолжая писать). По-моему, всё просто Петр Аркадьевич. Нужно только не пускать в свою жизнь ничего некрасивого и ненужного. И будет хорошо.

СТОЛЫПИН. И всего-то? И куда же всё некрасивое и ненужное денется?

 

Секретарь прекращает свою писанину, и смотрит на Столыпина, держа перо все еще наизготовку.

 

СЕКРЕТАРЬ. Само изведется. В природе ничего подобного нет, значит, Господь не пожелал такому быть, а люди по наущению, сами знаете кого, взяли и развели. И этим жизнь свою испоганили. В лесу-то ненужного и некрасивого нет, а в городе – сколько угодно.

СТОЛЫПИН. Богоискательство это, Иван Иванович. Графа Толстого оно до анафемы довело.

СЕКРЕТАРЬ (снова склоняясь над бумагами). А не надо было шуметь. Ищи да молчи.        

СТОЛЫПИН. А по мне лучше: молчи да дело делай.

СЕКРЕТАРЬ (еще раз пробежав глазами бумагу). Вот на это письмо из Пензы от тамошнего адвоката, взгляните, Петр Аркадьевич…

 

Секретарь подает письмо, Столыпин бегло его просматривает.

В это время Лев Толстой, закончив отвечать на одно письмо, синхронно со Столыпиным берет другое, и значительно более внимательно его читает.

 

СТОЛЫПИН. Не понимаю! В Пензенской губернии крестьянка зарубила топором свекра, а её адвокат пишет лично премьер-министру. Чего они все от меня хотят? Чтобы правительство вмешивалось в судебные дела? На этом пути правовое государство не построишь.

 

ТОЛСТОЙ. Бедная баба. Мне тоже ее жалко. Но ведь убийство – грех. А нераскаянное убийство – грех вдвойне, чем тут поможешь? Думаю, довел свекор Марью, раз она за топор взялась. Только злом на зло отвечать, добра не будет. Терпеть надо. Как говорится: Бог терпел, и нам велел.

 

СЕКРЕТАРЬ. Я позволил вас этим обеспокоить, поскольку у адвоката имеются сомнения в виновности подсудимой.

СТОЛЫПИН. Иван Иванович, разве я следователь, чтобы разрешать подобные сомнения? Мне бы судебную реформу в России до ума довести – вот моя задача. Суд должен стать дешевле и доступней для населения. Я пытаюсь добиться действительного равенства всех перед законом. Правительство внесло в Государственную думу целый ряд инициатив, направленных к укреплению единого правового пространства Российской империи. Они и определят права человека во время предварительного следствия. А не моё личное вмешательство. Этим, и только этим я помогу (смотрит в письмо, которое всё еще держит в руке) крестьянке Марии Крюковой.

 

Марья снова сидит перед адвокатом, который с видом чрезвычайно деловым и с пером наизготовку собирается записывать ее слова.

 

МАРЬЯ. Очень я в девках песни любила. (напевает) «Уснул, уснул мой любезный, у девушки на руке, на кисейном рукаве..» Всё мечтала, как это бывает: он спит, а ты на него глядишь – не налюбуешься. И вот, не пришлось узнать.

 

Яншин поднимает голову и, засмотревшись на Марью, откладывает перо.

 

ЯНШИН. А мужа ты своего любила?

МАРЬЯ. Зачем это?

ЯНШИН. Что же – против воли тебя за Тихона Крюкова выдали?

МАРЬЯ. Почему неволей – охотой шла. Мы, значит, Павшины, люди все смирные. Никогда у нас в роду ни пьяниц, ни озорников-драчунов не было. Ну, и бедные, конечно, всегда были. Простота. А Крюковы, те другой породы. Боевые. Дядя вон, Семен Крюков самый знаменитый был драчун, трех жен забил до смерти. Орел! Да и всё их семейство и выпить, и подраться, и своё во всяком деле урвать горазды. Богаче их и на селе нету.

ЯНШИН. Откуда же богатство?

МАРЬЯ. А как же? У свекра лавка в селе, мельница за селом, земля в аренде, да еще и у помещиков лес скупал на сруб. Вот и богатство. Да и сверх того торговал.

ЯНШИН. Это чем же еще?

МАРЬЯ. Чем придется, тем и торговал.

ЯНШИН. Честно торговал или с обманом?

МАРЬЯ. Да на что это вам?

ЯНШИН. Для суда облик убитого важен, впечатление произвести может.

МАРЬЯ. Ну, может, и с обманом, главное в торговле, чтобы барыш был. А у него был, деньги он наживать умел. Его все боялись, Петра-то Григорьевича. У него и урядник получал, что следует.

ЯНШИН. На деньги, значит, польстилась?

МАРЬЯ. А что ж тут плохого? Отец-то мой через год после моей свадьбы помер, а матушка еще пятнадцать годов жила – через меня и голода не знала. Свёкор мой, Петр Григорьевич так говорил: «Родня в нищете, позор на семье». Да и хозяйкой я в доме быстро стала, ключи все у меня.

ЯНШИН. Значит, не жадный был свекор?

МАРЬЯ. Да он ради своего гонора никаких денег не жалел. Свадьбу нам справил такую… Всё село до сих пор помнит. Дьячок, опившись, на дворе у нас помер. А дьякона, он поздоровше был, так его шесть мужиков домой тащили. Ну а муж мой молодой, тот и вовсе быстро набрался, брык  и нету! Спит. Сидела я и свёкров граммофон слушала. А оттуда крик: «Ай, ай, караул! Батюшки мои, разбой!» Вот вам и вся песня.

ЯНШИН. Значит, не из-за денег ты его..?

МАРЬЯ. Скажите тоже: из-за денег убивать. Я за двадцать лет, что Крюковой живу, нужду так позабыла, что и не вспомню, как хлеб из лебеды пекут, и какой он на вкус будет.

ЯНШИН. А муж тебя не обижал?

МАРЬЯ. Это Тихон-то? Я его Тишей звала, потому как и не видно и не слышно его в дому было. Как неродной Петру Григорьевичу. В мать покойницу пошел. Молчит и молчит. Пьяный напьется, только мычит и всё. А пьет крепко: то там валяется, то тут завалится, только и успеваем подбирать.

ЯНШИН. Что же отец не мог его приструнить?

МАРЬЯ. Струнил, аж руки у самого болели. Уже женатого за виски таскал. « Дармоед!- кричал.- Лодырь»! Он же первым человеком себя считал, свекор-то мой, самим господам дворянам руку совал поздороваться. А уж как себя уважал! Никакого страха Божья. Вот гордость-то его заедала: сын не удался! Не в коня пошел корм!

ЯНШИН. Значит, деньги ни при чем, и муж ни при чем. Свекор тоже со всем уважением: ключи доверил, и родне твоей помогал. Жила, получается, ты хорошо, вон белая да гладкая какая, на ногах полсапожки. И вдруг – раз!- и свекра топором. Так выходит?

МАРЬЯ. Истинно так.

ЯНШИН. И кто тебе после этих слов поможет?

МАРЬЯ. Никто. И не надо. Я не помощи, я казни жду.

 

Лев Николаевич поправляет бумаги у себя на столе и вдруг замирает над одним листком.

 

ТОЛСТОЙ. А пензенское письмо у меня всё неотвеченное лежит, совсем я старик стал. (Просматривает письмо). Чем же я-то тебе, Марья, помогу? Тут власть нужна. Пусть хоть один раз польза от правительства будет. (Берет перо, пишет). Петр Аркадьевич! Пишу вам не как министру, не как сыну моего друга, пишу вам как брату, как человеку, назначение которого, хочет он того или не хочет, есть только одно: прожить свою жизнь согласно той воле, которая послала его в жизнь. Есть у вас возможность спасти хоть одну живую душу, спасите.

 

Секретарь забирает письмо у Толстого и подает его Столыпину.

 

СЕКРЕТАРЬ. От графа Толстого письмо.

 

Столыпин читает письмо и в раздражении бросает его на стол.

 

СТОЛЫПИН. Опять за пензенскую крестьянку просят, как сговорились.

СЕКРЕТАРЬ. Так ведь она всё еще в тюрьме сидит.

 

МАРИЯ. Что ж, тюрьма и есть тюрьма. Антихрист людей мучает. Запер в клетку войско целое, как свиней в закут.

ЯНШИН. Это не просто люди, это всё нарушители закона.

МАРИЯ. Закон! Он, Антихрист-то прежде ограбил всех, всю землю, всё богатство у людей отнял, под себя подобрал да своим верным раздал, и всех побил, какие против него шли, а потом закон написал, чтобы не грабили и не убивали. И начальство поставил, чтобы следили за его порядком.

ЯНШИН. Как же без начальства?

МАРИЯ. Будь сам себе начальником, тогда и начальства не нужно. У себя в огороде вон все без начальства работают, и всё, слава Богу, растет.

 

СТОЛЫПИН. Она же не просто так в тюрьму попала. Нельзя же в обход закона действовать! Если она не виновата, пусть суд ее и оправдает. А если всё-таки убила, накажет.

ТОЛСТОЙ. Получается, что мы внушаем людям через суды, тюрьмы, наказания, каторгу, что всякого рода насилия и жестокости не только не запрещаются, но разрешаются правительством, когда это для него выгодно. Ну, тогда это тем более позволено тем, которые находятся в нужде и бедствиях.

СТОЛЫПИН. Так ведь необходимо пресечение преступлений, устрашение преступников. Должно же быть исправление и закономерное возмездие.

СЕКРЕТАРЬ (себе под нос). А вместо этого происходит только распространение преступлений.

ТОЛСТОЙ. Что до возмездия – то идеи этой не было в нашем народе, но теперь от судов она появилась. Всё это последствия того непонятного заблуждения, что одни люди могут наказывать других.

СТОЛЫПИН. Эдак мы договоримся до того, что ни суд, ни правительство вообще не нужны. Кто же будет заботиться о порядке и законности? О справедливости и благе народа?

ТОЛСТОЙ. Чиновникам нет никакого дела до справедливости и блага народа, о которых вы говорите, а нужны им только те рубли, которые им платят за то, чтобы они делали всё то, через что выходит это развращение и страдание народа.

СТОЛЫПИН. Чиновники у нас, конечно, не святые, но где я других возьму? Пусть уж работают, какие есть, иначе еще хуже будет.

ТОЛСТОЙ (по-детски искренно). А может, можно как-то платить всем чиновникам жалованье, и даже давать им премию за то, чтобы они только не делали всего того, что они делают? Были бы средства, я бы сам им приплачивал, лишь бы жить не мешали. Но в моем распоряжении находятся только деньги, получаемые за представление моих пьес в императорских театрах. Выходит две-три тысячи в год. Я хотел и от них отказаться, но мне сказали, что в таком случае их употребят на усиление балета.

СТОЛЫПИН (секретарю). Нет, увольте меня! Граф, конечно, великий писатель, и с отцом моим под Севастополем сражался, но теории разводит самые невозможные.

 

ТОЛСТОЙ. Я ли сумасшедший, что вижу то, чего другие люди не видят, или сумасшедшие те, которые производят то, что я вижу?

 

Секретарь перелистывает бумаги и вдруг замирает, потом начинает читать вслух.

 

СЕКРЕТАРЬ. «Два царя у нас: Николай Второй и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай Второй ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой, несомненно, колеблет трон Николая и его династии».

СТОЛЫПИН. Это кто же такой смелый?

СЕКРЕТАРЬ. Издатель Суворин. Вы, Петр Аркадьевич, послушайте, что у него тут дальше. «Новое время настает, и оно себя покажет! Произвол подточен и совсем не надо бури, чтобы он повалился. Обыкновенный ветер его повалит».

СТОЛЫПИН. От государя и Толстого всё, значит, зависит…  А правительство только для мелкой надобности: чтобы дворники не забывали ворота запирать. При таком положении дел и ветер не нужен: дунь и улетит Россия в тартарары.

 

Федосья подает Яншину обед. Яншин принимается жадно есть суп. Федосья, сложив руки, с жалостью на него смотрит.

 

ФЕДОСЬЯ. Вот оголодали-то как. И всё ради кого? А, правда, в городе говорят, что она диво как хороша?

ЯНШИН. Марья Крюкова? Ну, да, интересная.

ФЕДОСЬЯ. Вот от таких, от интересных весь грех и идет.

ЯНШИН. Да что ты можешь знать? Она ведь от защиты отказывается, причин преступления не называет. А ведь были, были какие-то причины!

ФЕДОСЬЯ. Причины. Скажите тоже. Разве нужны причины, чтобы убить? Это чтобы за топор не взяться - вот тут причины требуются.

ЯНШИН. Что ты, Федосья, мелешь?

ФЕДОСЬЯ. Да что есть. Всякий на свете греховодник – вредит да пакостит, так что всякого казнить можно. Одно терпение народ от побоища спасает.

ЯЕШИН. Значит, ты у меня деньги таскаешь, и я тебя казнить могу, когда моё терпение кончится?

ФЕДОСЬЯ. Да чтобы я что взяла? Грех вам, барин, наговаривать.

 

Федосья с обиженным видом принимается убирать со стола.

 

ФЕДОСЬЯ (уходя с посудой). И еще за такие мелкие деньги попреки терпеть, топор вам дороже встанет меня убивать.

 

Секретарь Столыпина заканчивает писать, закрывает папку.

 

СЕКРЕТАРЬ. Петр Аркадьевич, позвольте напомнить: сегодня вы должны быть на заседании.

СТОЛЫПИН. Удивительно, что нам позволяют об этом заранее знать. Ведь даже через какую дверь я выйду из дворца, заранее не знает никто.

СЕКРЕТАРЬ. Меры безопасности.

СТОЛЫПИН. Надоели эти меры безопасности. (Берет портфель и тут же почти роняет его обратно на стол) А почему портфель такой тяжелый?

СЕКРЕТАРЬ. Новый. Одна сторона забронирована, чтобы портфель мог послужить вам щитом.

СТОЛЫПИН. И как я его понесу?

СЕКРЕТАРЬ. Не беспокойтесь, Петр Аркадьевич, его понесет чиновник. Молодой и крепкий. Специально прислан Службой охраны.

СТОЛЫПИН (смеется). Чиновник? Ну, хорошо, что хоть молодой чиновник не пострадает.

СЕКРЕТАРЬ. Да, в Охранном отделении тут что-то не додумали. Но, как говорится, устраивать жизнь других людей легко оттого, что если и плохо устроишь, будет худо не тебе, а им.

СТОЛЫПИН. Они по-своему стараются. Когда удается вырваться на прогулку, сам не ведаю, куда меня повезут. Экипаж вдруг останавливается, и гуляю, где разрешат, под охраной. Я забыл, когда просто шел по улице, как нормальный человек.

СЕКРЕТАРЬ. Я вчера вечером шел по улице. И что хорошего? Темнота, грязь, в трактире граммофон надрывается.

СТОЛЫПИН (мечтательно). Граммофон… И что была за песня?

СЕКРЕТАРЬ. «Ай, ай, караул! Батюшки мои, разбой!»

СТОЛЫПИН. (смеется). Не может быть!

СЕКРЕТАРЬ. Может. Тут любые меры безопасности недостаточными покажутся. Террористы только и ждут… А в народе такое озлобление…

 

Наконец, прекращает писать граф Толстой, перечитывает написанное, подправляет.

 

ТОЛСТОЙ. Причины тех революционных ужасов, которые происходят в России, имеют очень глубокие основы, но одна, ближайшая их них, это недовольство народа неправильным распределением земли.

 

СТОЛЫПИН. Крестьянина надо превратить в собственника своего земельного надела. И собственность эта должна быть наследственная. Только так вырвем главный козырь из рук социалистов.

СЕКРЕТАРЬ. А о безопасности все одно думать надо будет. Потому как один от земли забогатеет, а другой обеднеет, и начнет виноватого искать, бомбы мастерить.

СТОЛЫПИН. Если захотят убить, убьют. Каждое утро, Иван Иванович, я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни. Это единственное следствие постоянного сознания близости смерти, как расплаты за всё сделанное и несделанное. И порой я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы, наконец, удастся.

СЕКРЕТАРЬ. Петр Аркадьевич, надобно принимать меры.

СТОЛЫПИН (насмешливо). Медицинские?

СЕКРЕТАРЬ. Полицейские.

СТОЛЫПИН. Полицейских мер принято достаточно, теперь нужны меры экономические

 

ТОЛСТОЙ. Нужно теперь для успокоения народа не такие меры, которые увеличили бы  количество земли у таких или других русских людей, а нужно уничтожить вековую, древнюю несправедливость. Несправедливость эта, так называемое право земельной собственности. Сознание этой несправедливости и породило русскую революцию.

 

СТОЛЫПИН. А обращать всё творчество правительства на полицейские мероприятия – признак бессилия правящей власти.

 

Секретарь слушает, поворачивая голову то к одному, то к другому, с выражением полной растерянности на лице: кто же прав?

 

ТОЛСТОЙ. Всякий человек знает, чувствует, что земля не должна, не может быть собственностью отдельных людей, точно так же, как когда было рабство, несмотря на всю древность этого установления, на законы, ограждавшие рабство, все знали, что этого не должно быть.

 

СТОЛЫПИН. Надо создать крестьянина-собственника. Собственность свою крестьянин будет ценить и защищать. Инициативы и энергии у русского мужика непочатый край. Под свою собственность он сможет брать кредиты. Тогда уж привить ему социализм не удастся.

 

ТОЛСТОЙ. Пишу вам, Петр Аркадьевич, под влиянием самого доброго, любовного чувства к стоящему на ложной дороге сыну моего друга. У вас две дороги: или дорога злых дел - продолжить начатое, не достигнув цели оставить по себе не добрую память, а главное, повредить своей душе, или, став впереди европейских народов, сделать истинно доброе дело - уничтожить земельную собственность.

 

СТОЛЫПИН, Будет у крестьян собственность, появятся понятия о правах и обязанностях, а значит, появится гражданское общество.

 

ТОЛСТОЙ. Подумайте, Петр Аркадьевич, подумайте. Раз упущено время, оно уже не возвращается, и остается одно раскаяние.

 

Яншин у себя за столом снова и снова вчитывается в материалы уголовного дела.

 

ЯНШИН. Ерунда какая-то! Ну, не могла она убить, и всё. Потому и не раскаивается, что не убивала. (Кричит) Федосья! Писем мне не было?

ФЕДОСЬЯ (кричит). Не было!

ЯНШИН (кричит). Да ты не ори! Ты сюда иди, объясни нормально!

 

Появляется недовольная Федосья.

 

ФЕДОСЬЯ. А чего тут объяснять? Не отвечают вам высшие-то лица.

ЯНШИН. Не отвечают… Ну, ладно Столыпин, ему, может, чиновники моего письма и не показали, но граф Толстой? К нему же, говорят, всякий-каждый прийти может, и он без разговора не оставит. А мне не ответил.

ФЕДОСЬЯ. Не науважали вы их, значит. Вот в трактире у Щапова в углу мужчина из бывших чиновников за пятачок письма пишет, это, я вам скажу, письма! Хоть графа, хоть князя слеза прошибет. Хотите, я за ним сбегаю?

ЯНШИН. Оставь ты меня в покое со своими глупостями.

ФЕДОСЬЯ (уходя). Слушали бы мои глупости, сами бы среди князей сидели.

ЯНШИН. Может, правда, не ясно я дело изложил? Подвел меня мой плебейский слог?

(Берет перо, пишет) Смею вторично беспокоить, потому как время идет, и срок суда приближается.  С самого начала этого дела я постоянно нахожусь в недоумении. Обращаю ваше высокое внимание на следующие обстоятельства дела: (Смотрит в бумаги, делает выписки) Покойник, Петр Григорьев Крюков был пятидесяти семи лет от роду. Волосы и борода густые, курчавые, ни единого седого волоса. Лицо гладкое, тело крепкое. Рост два аршина двенадцать вершков. И все свидетели одинаково показывают: здоровенный был мужик. Сын, Тихон на восемнадцать лет моложе, а Крюков его одной рукой с ног сбивал. И как с таким мужиком она справилась? Да Крюков бы у нее топор, шутя, отнял.  И таких несообразностей в деле множество. Не пожалейте часа, вникните. Остаюсь ваш покорный слуга, назначенный от суда кандидат на судебную должность, защитник Яншин.

 

Яншин кладет свои письма на столы Толстого и секретаря Столыпина.

 

СЕКРЕТАРЬ. Опять письмо из Пензы.

ЯНШИН. Милостивый государь! Ведь ее в каторгу закатают!

СЕКРЕТАРЬ. Так ведь по всему делу выходит, что она убила.

ЯНШИН. Выходит, только…

СТОЛЫПИН (перебивает). Значит, должна предстать перед судом, и если не будет оправдана, понести наказание.

ТОЛСТОЙ. Вы можете посмеяться надо мною, но когда в восемьдесят первом году был убит царь-освободитель Александр Второй, я, точно как теперь пишу Вам, написал письмо новому государю. Я умолял сына убитого царя помиловать убийц отца. Я писал, что смертный им приговор – это искушение зла. Как воск от лица огня растает всякая революционная борьба перед царем, исполняющим закон Христа. Есть только один способ сокрушить их – поставить наш идеал выше их идеала.

СТОЛЫПИН. Значит, отца убили, а сын должен убийц простить? Так?

ТОЛСТОЙ. Так. Иначе страдания и смерть Христа были напрасными, и нам надо крест с себя снять.

СТОЛЫПИН. Да ведь невозможно же такое!

ТОЛСТОЙ. А в Христа верить возможно?

ЯНШИН. Вот и простите Крюкову каким-нибудь специальным указом.

СТОЛЫПИН. Ну, никто в этой стране не хочет жить по закону, даже адвокаты!

ТОЛСТОЙ. Мы вот тут, господа, спорим, какой нужен суд, чтобы судил по справедливости, да как так жизнь обустроить, чтобы люди перестали топорами друг друга охаживать. А она не спорит, она работает.

СТОЛЫПИН. Кто это – она?

ТОЛСТОЙ.  Государственная машина. Вам кажется, вы ею управляете, ан нет, вы при ней в роде механика: подмазать, отладить. А она от ваших стараний только лучше вертится и колесами своими давит, давит правого и виноватого. Ей даже лучше, чтобы правого, в правом страха меньше, а она страх любит. И управлять ею нельзя, а надобно уйти от нее как можно дальше.

ЯНШИН. До Тихого океана ушли, куда дальше?

СТОЛЫПИН. Позвольте не согласиться. Для того и надо строить правовое государство, чтобы оно обеспечивало законный порядок.

ТОЛСТОЙ. Из чего строить будете? Из кого? Не поздно ли?

СТОЛЫПИН. С кадрами, конечно, есть проблемы. Пятьдесят толковых губернаторов взять негде.

ТОЛСТОЙ. Герцен говорил, что когда декабристов вынули из обращения, понизили общий уровень. Еще бы не понизили! Потом вынули из обращения самого Герцена. Потом… ах, что говорить! Я не защищаю революционеров, но им хоть не до одних себя есть дело.

СТОЛЫПИН. А нам, значит, государственные дела не важны.

ТОЛСТОЙ. Вы народ с государством перепутали. Для государства богатеть – главное.

СТОЛЫПИН. А для народа нет?

ТОЛСТОЙ. Двум святыням ряд